«Я твою дочь на улицу выставил!» — позвонил зять и засмеялся. Отец положил трубку. Через три часа зять уже не смеялся..
Николай Филиппович допивал остывший чай. На кухне было тихо, только маятник часов мерно отсчитывал секунды да за окном шумел вечерний город. Телевизор работал фоном, но старик давно не смотрел его, уставившись в одну точку на скатерти. Мысли текли медленно и привычно: о здоровье, о том, что скоро менять счетчик за воду, о Светлане. Дочка уже неделю не звонила. Раньше хоть раз в два дня набирала, справлялась, внуком хвасталась, а тут молчит. Занятая, наверное. Или Максим запрещает. Этот зять, Максим, вообще-то мужик неплохой, когда трезвый. Но в последнее время пил он часто.
Резкая трель телефона разорвала тишину, заставив Николая Филипповича вздрогнуть. Он глянул на экран мобильного: Света. Улыбнулся уголками губ, снимая трубку.
Света, доченька, – начал он, но голос в трубке его перебил.
Это не Света, папаша. – Голос был мужской, заплетающийся, пьяный и наглый. – Это я, зятек твой любимый.
Николай Филиппович нахмурился. Что-то внутри неприятно сжалось.
Максим? А где Света? Алёшка где? Дай трубку.
А не дам. – Максим пьяно хихикнул. – Не дам, и всё тут. Слушай сюда, старик. Я тут решил немного порядок навести в своей хате.
В своей? – тихо переспросил Николай Филиппович, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
В моей! – заорал вдруг зять. – Запомни, это моя квартира! Я тут главный! А твоя драгоценная дочь… – он сделал паузу и противно, с хрипотцой засмеялся. – А дочь твою я на улицу выставил. Вместе с твоим драгоценным внуком.
Николай Филиппович медленно положил ложку на стол. Пальцы вдруг стали ватными.
Что ты мелешь, пьяная рожа?
Я не мелю, я дело говорю! – голос Максима стал визгливым. – Надоела она мне! Пилить, пилить! Жратва не так, рубашка не так, мать мою обижает! Я сказал: вон из моего дома! И сумки их выкинул. В подъезд выкинул. Пусть идут, куда хотят. На вокзал, например. Там их место.
На заднем плане послышался тонкий, надрывный детский плач и женский всхлип. Света! Сережа! У Николая Филипповича перехватило дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле.
Максим, – голос старика сел, но он старался говорить ровно, – ты хоть понимаешь, что творишь? Там ребенок, твой сын. На улице зима, минус пятнадцать. Ты ирод, ты…
А ирод! – перебил зять и снова залился пьяным смехом, от которого мороз пошел по коже. – Ирод и есть! А что ты мне сделаешь, папаша? Участковому позвонишь? Так я сам ему позвоню, скажу, что жена пьяница и ребенка бросила. А я ее, так и быть, пустить обратно хочу. Кто поверит? У меня вон мать свидетель, что она сама ушла.
Дай трубку Свете, – повторил Николай Филиппович, сжимая аппарат так, что костяшки побелели.
Не дам! – рявкнул Максим. – И не надейся. Забирай свою дочь, раз такая умная. Только учти, старик, дверь я поменял. В этой квартире теперь я хозяин. А тебе, если придешь, я ноги переломаю. Ты понял меня, старый пень?
Николай Филиппович молчал. В ушах шумела кровь. Он слышал, как на фоне захлебывается плачем внук, как Света что-то кричит, и голос ее полон отчаяния и страха.
Эй, ты чего молчишь? Обиделся, да? – продолжал глумиться зять. – Ты эту, главное, не переживай. Помирятся они завтра. Приползет она, как миленькая, прощения просить. Куда она денется с дитем? А я… а я еще посмотрю, прощать ее или нет. Ха-ха-ха! Ладно, бывай, тесть. Не скучай!
В трубке раздались короткие гудки. Николай Филиппович еще несколько секунд смотрел на потухший экран, где вместо фотографии дочери теперь горела надпись Вызов завершен. Рука, державшая телефон, мелко дрожала. Он поставил аппарат на стол, перевел дыхание. Первым порывом было сорваться, бежать, звонить в полицию, кричать. Но он сдержался. Крик и паника сейчас – последнее дело. Он, прошедший войну, знал это лучше других.
Николай Филиппович встал из-за стола. Ноги слушались плохо, но он заставил себя идти ровно. Прошел в комнату, открыл шкаф. С полки, пахнущей нафталином, достал парадный китель. Медали тускло блеснули в свете люстры. Он надел китель поверх старого свитера, застегнул его на все пуговицы. Движения были медленными, но четкими. Потом прошел к старому письменному столу, выдвинул ящик. Там, под стопкой писем и газет, лежал потрепанный охотничий билет с пожелтевшей фотографией. Он сунул его во внутренний карман кителя. Никакого оружия он брать не собирался. Но документ этот был знаком, пропуском в определенные круги, связью с людьми, которые умеют решать вопросы по закону, но быстро. Не для стрельбы, для разговора. Для памяти.
Он прошел в прихожую, надел старое, но крепкое драповое пальто, шапку. Уже взявшись за ручку двери, остановился. Вернулся на кухню, налил в стакан воды из графина и выпил залпом. Ледяная вода обожгла горло и немного привела в чувство. Потом открыл ящик стола, где лежали ключи, и достал оттуда запасной ключ от Светкиной квартиры. Тот самый, что она дала ему на всякий пожарный случай. Максим, конечно, поменял замок, но мало ли. В хозяйстве пригодится.
Телефон он сунул в карман пальто. Набросил шарф и вышел на лестничную клетку. Дверь за спиной щелкнула замком. В подъезде горел тусклый свет. Он спускался медленно, периодически останавливаясь и прислушиваясь к себе. Страха не было. Была холодная, звенящая пустота внутри и одна единственная мысль: найти их. Найти Светку и Сережку. А с зятем… с зятем разговор будет потом. И этот разговор ему очень не понравится.
На улице морозный воздух ударил в лицо, обжег легкие. Николай Филиппович глубоко вдохнул и посмотрел на темное небо, усыпанное звездами. Час назад он пил чай и думал о счетчике на воду. А сейчас его дочь и маленький внук, его кровь, где-то в этом ледяном городе, без теплой одежды, без денег, без документов. Он представил, как Света, в домашнем халате, прижимает к себе Сережку в тонкой курточке, и внутри что-то оборвалось окончательно. Злобы не было. Была ледяная решимость.
Он достал телефон. Нужно было звонить. Но не в полицию. Не сейчас. Сначала надо найти их. Если они пошли в сторону вокзала, как сказал этот гад, шансов мало. Город большой. Он набрал номер старого друга, Виктора Петровича, у которого была машина.
Вить, привет, – голос Николая Филипповича звучал ровно, но глухо. – Срочно нужно. Машина на ходу? Подъезжай к моему дому. Беда.
Он сбросил вызов и зашагал к арке, выходящей на проспект. Ветер дул в спину, подгоняя. Старик шел быстро, насколько позволяли больные колени, и думал только об одном: успеть. А в голове, как заезженная пластинка, крутился пьяный смех зятя и детский плач на фоне. Через три часа этот смех обязательно стихнет. Николай Филиппович позаботится об этом.
Машина Виктора Петровича, старый, но ухоженный УАЗ, притормозила у арки. Фары выхватили из темноты сутулую фигуру Николая Филипповича в драповом пальто. Дверца открылась, пахнуло теплом и бензином.
Садись, Коля, – коротко бросил Виктор Петрович, мужчина лет семидесяти с седым ежиком волос и внимательными глазами. – Что стряслось? По голосу понял – не шутки.
Николай Филиппович тяжело опустился на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу. С минуту молчал, глядя перед собой на темную улицу.
Светку с Сережкой выгнали, – сказал он глухо. – Зять. Пьяный. На улицу, в чем были. Я не знаю, где они, Витя. Искать надо.
Виктор Петрович крякнул, но ничего не сказал, лишь переключил передачу и плавно тронулся с места. Куда ехать, спрашивать не стал. Сам знал, где живут молодые.
Пока ехали, в голове Николая Филипповича одна за другой всплывали картины прошлого. Он смотрел в запотевшее окно, но видел не ночной город, а совсем другую жизнь.
Света тогда привела его в дом, года три назад. Познакомились в парке, она с коляской гуляла, а он подошел, помог коляску через бордюр перетащить. Красивый, уверенный, в джинсах и модной куртке. Света после смерти матери одна с маленьким Сережкой мыкалась, квартира от бабушки осталась, но без мужской руки тяжело. А Максим и подкатил: и ласковый, и заботливый, и с ребенком играет. Через полгода расписались, переехал к ней.
Первое время тишь да гладь. Максим работал то ли охранником, то ли грузчиком, толком Николай Филиппович и не вникал. Лишь бы дочь не обижал. А потом как-то в гости приехал, а у них в квартире чужие люди. Сидят на кухне, чай пьют, ноги на табуретку вытянули.
Мать моя, – коротко представил Максим, указывая на полную женщину с недобрым взглядом. – И сестра, Инна. Погостят немного.
Погостить немного растянулось на полгода. Мать, Тамара Петровна, сразу взяла бразды правления в свои руки. Свете слова не давала сказать.
Света, а почему борщ недосоленный? Ты для мужа стараться должна, а не для себя.
Света, почему полы мокрые? Я поскользнуться могу, мне здоровье дороже.
Света, Сережка твой опять орет, спать не дает. Уйми его.
Сестра Инна, разведенка с двумя детьми, и вовсе вела себя как хозяйка. Лежала на диване с телефоном, командовала:
Свет, чай принеси. Свет, в магазин сбегай, дети хотят йогурт, а у нас денег нет. Ты же работаешь, вам дают.
Света работала медсестрой в поликлинике, получала копейки, но тянула и квартплату, и продукты, и на Максима, и на его родственников. Максим деньги домой приносил редко, всё больше на пиво и сигареты тратил. А если Света заикалась, сразу скандал.
Ты что, жадина? Моя мать тебе не нравится? Да она ради нас последнее отдает! А ты кусок хлеба жалеешь?
Николай Филиппович несколько раз пытался вмешаться, приезжал, говорил с зятем. Но Максим, трезвый, был сама любезность.
Николай Филиппович, да что вы, всё хорошо! Мама скоро уедет, как только с квартирой вопрос решит. А Свету мы любим, не обижаем. Что вы себе думаете?
А сам при этом скалился, и в глазах была ледяная насмешка. Света отца уговаривала:
Пап, не лезь, пожалуйста. Я сама разберусь. Ну, поживут и уедут. Не хочу скандалов, Максим тогда злой ходит, кричит на меня.
И вот дождалась. Уедут.
Машина остановилась у знакомой девятиэтажки. Николай Филиппович рванул ручку двери, выскочил наружу, чуть не поскользнувшись на льду. Виктор Петрович выбрался следом, запахнул тулуп.
Подожди, Коля, вместе пойдем.
В подъезде пахло кошками и сыростью. Поднялись на третий этаж. Дверь в квартиру Светы была новая, металлическая, блестящая. Николай Филиппович толкнул – закрыто. Позвонил. Тишина. За дверью ни звука, ни света. Он нажал на кнопку еще раз, долго, не отпуская. Бесполезно.
Соседка напротив, баба Нюра, приоткрыла дверь, гремя цепочкой.
Коль, ты? – прошамкала она. – А нет никого. Шумели они вечером. Светка кричала, ребенок плакал. А потом этот, зятек, с дружком своим вещи в подъезд выкинул. Сумки, одежку детскую. Я в глазок видела.
Куда они пошли? – спросил Николай Филиппович, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
А кто ж их знает. Светка в халатике была, накинула пальтишко, ребенка схватила и вниз. А этот, Максим, за ней вышел, покричал еще, потом вернулся. А сумки так и остались. Я потом Инна, сестра его, вышла, сумки в квартиру затащила обратно. И больше не выходили.
Николай Филиппович рванулся к двери, забарабанил кулаком.
Максим! Открывай, гад! Где Света?
Виктор Петрович положил руку ему на плечо.
Коля, не трать время. Здесь их нет. В машину, поедем искать. По дворам, по остановкам. Думай, куда она могла пойти.
К кому? – горько усмехнулся Николай Филиппович. – Ко мне побоялась, знает, что я старого завода, сердце прихватит. К подружкам? У нее подружек не осталось, Максим всех распугал, говорил, что они на нее плохо влияют. На вокзал, как этот ирод сказал? Замерзнуть с ребенком?
Поехали к вокзалу, – решительно сказал Виктор Петрович. – И по дороге смотреть.
Они сбежали вниз по лестнице, сели в машину. УАЗ, урча мотором, пополз по темным улицам. Виктор Петрович вел медленно, вглядываясь в обочины. Николай Филиппович смотрел по сторонам, до боли в глазах. Вот магазин круглосуточный, возле него толкутся люди, но Светы нет. Вот остановка, пустая, только рекламный щит светится. Вот сквер, деревья голые, ветер качает фонари.
Куда ты пошла, глупая? – шептал Николай Филиппович. – Почему не позвонила?
И тут же понимал: телефон у Светы, наверное, в квартире остался, в куртке, или Максим отобрал. И денег нет, и документов. И ребенок на руках.
Виктор Петрович свернул к привокзальной площади. Там было светлее, горели фонари, ходили люди. Николай Филиппович вышел из машины, обошел здание вокзала, заглянул в зал ожидания. Полно народу: командировочные с чемоданами, бомжи, молодые ребята. Но Светы нет.
Вернулся к машине, сел, обессиленно откинулся на спинку.
Нету, Витя. Нету.
Поехали к рынку, там круглосуточный магазин, – предложил Виктор Петрович. – Может, греться зашли.
Они объехали еще несколько мест. Время тянулось бесконечно. Николай Филиппович то и дело смотрел на часы. Прошел час, второй. Отчаяние накатывало волнами, но он гнал его прочь. Нельзя раскисать.
У заправки на выезде из города горел яркий огнями магазинчик. Виктор Петрович притормозил.
Давай глянем, Коля. Тут тепло, часто бездомные трутся.
Николай Филиппович вышел, пошел к стеклянной двери. И замер. На скамейке у стены, под козырьком, сидела женщина. В домашнем халате, поверх которого накинуто тонкое пальто, на ногах тапки. Она прижимала к себе маленький сверток, в котором угадывался ребенок, и раскачивалась взад-вперед, словно укачивала. Рядом стоял пустой пластиковый стаканчик.
Николай Филиппович рванул к ней, упал на колени прямо на ледяной асфальт.
Света! Доченька!
Женщина подняла голову. Это была Света. Бледная, с красными от слез глазами, с растрепанными волосами. Она смотрела на отца и не верила.
Папа? – голос ее сорвался. – Папочка! Ты пришел? А я думала… я думала, мы тут умрем. Я звонить боялась, телефон в квартире остался, а попросить не у кого, люди проходят мимо, думают пьяная… Папа!
Она разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. Николай Филиппович обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит мелкой дрожью. Рядом захныкал Сережка. Мальчик был в тонкой курточке, без шапки, с посиневшими щеками.
Господи, – прошептал Николай Филиппович. – Да вы же замерзнете. Витя! Витя, гони машину сюда!
Он подхватил дочь под руку, помог встать. Света шаталась, ноги не слушались. Подбежал Виктор Петрович, взял на руки закутанного ребенка.
В машину, быстро. Печку на полную.
Они усадили Свету с Сережкой на заднее сиденье. Виктор Петрович достал из багажника старый тулуп, укутал ребенка. Света все плакала, не могла остановиться.
Папа, он нас выгнал. Сказал, я ему надоела, что мать его обижаю. Сказал, квартира его, раз он муж, и пусть я иду куда хочу. Вещи мои забрал, документы, даже Сережкино свидетельство о рождении. И сумки с одеждой тоже забрал. Я в чем была, в том и выскочила. Думала, он остынет, вернусь, а он дверь захлопнул и замок поменял. Я стучала, кричала, а он смеялся из-за двери и матом крыл. И его мать кричала, чтобы я убиралась. Папа, что теперь делать? Куда мы пойдем?
Николай Филиппович сидел на переднем сиденье, обернувшись к дочери. Внутри все клокотало, но он заставил себя говорить спокойно.
Никуда вы не пойдете. Сейчас отвезу вас к тете Клаве, она одна живет, пустит переночевать. А завтра… завтра будем решать.
Света испуганно посмотрела на него.
Папа, а ты куда? Ты с ним драться пойдешь? Не надо, пап, он же молодой, сильный, убьет ведь! И дружок его там, свидетель. Не ходи!
Николай Филиппович отвернулся, посмотрел в окно на убегающие назад огни. В кармане пальто лежал ключ от Светкиной квартиры и старый охотничий билет. Пальцы машинально погладили жесткий край удостоверения.
Не бойся, дочка. Я не драться пойду. Я по-другому поговорю. А вы с Сережкой сейчас главное – согрейтесь и поешьте.
Виктор Петрович, не проронивший ни слова за все это время, только кивнул и прибавил газу. Машина неслась по ночному городу, увозя Свету и ребенка в тепло и безопасность. А Николай Филиппович уже мысленно просчитывал следующий шаг. В голове звучал пьяный смех зятя, и старик знал: этот смех ненадолго. Очень ненадолго.
Тётя Клава, сухонькая старушка лет восьмидесяти, встретила их на пороге своей маленькой двухкомнатной квартиры в хрущевке. Увидев Свету с посиневшим ребенком на руках, она всплеснула руками и запричитала, но без лишних вопросов затащила их внутрь.
Господи Иисусе, Светочка, да на кого ж ты похожа! Проходи, проходи скорей, в ногах правды нет. Сереженьку давай сюда, раздевай, грей.
В комнате было тепло и пахло пирогами и старой мебелью. Николай Филиппович занес дочь и внука, помог Свете снять промерзшее пальто, которое она накинула поверх халата. Пальто было тонким, осенним, не для такой погоды. У Сережки руки были ледяные, губы посинели. Тётя Клава суетилась, тащила одеяла, ставила чайник.
Вы не представляете, Клавдия Ивановна, – бормотала Света, согревая дыханием ладошки сына. – Я думала, конец нам. Он кричал, что убьет, если вернусь. Дверь новую поставил, железную. Вещи мои забрал, документы. У Сережки даже свидтельство о рождении там осталось. Как теперь в поликлинику? Как в садик?
Ничего, дочка, ничего, – гладила её по голове тётя Клава. – Обживемся. У меня комната свободная, Ваня вон в командировке, месяц не будет. Живите пока. А там разберемся. С мужиками нашими.
Она кинула быстрый взгляд на Николая Филипповича, который стоял у двери, мрачный и сосредоточенный.
Коля, ты бы чаю выпил. На нервах-то нельзя.
Николай Филиппович покачал головой.
Спасибо, Клава. Некогда. Свету с пацаном устроила – и ладно. Мне ехать надо.
Света вскинула голову, в глазах вспыхнул ужас.
Папа, не надо! Не ходи туда! Он же пьяный, с ним друг этот, Сергей, такой же отморозок. Они тебя покалечат! Подожди до утра, в полицию пойдем, заявление напишем.
Николай Филиппович подошел к дочери, присел на корточки, взял её за руку.
Света, слушай меня внимательно. В полицию мы пойдем. Обязательно. Но сначала я хочу своими глазами посмотреть, что там. И хочу с ним поговорить. Не драться, – добавил он, видя, что дочь хочет возразить. – Поговорить. Я не мальчик, в драку лезть. У меня разговор другой будет.
Он выпрямился, одернул китель. Света только сейчас заметила, что отец в парадном кителе с медалями. Это было так необычно, так странно, что она на миг замерла.
Пап, ты зачем форму надел?
Николай Филиппович усмехнулся уголком губ.
А так солиднее. И люди по-другому смотрят. Ладно, Клава, я поехал. За ними пригляди. Если что, звони. Витя внизу ждет, подбросит.
Он уже взялся за ручку двери, когда тётя Клава окликнула его.
Коля, а может, Витьку с собой взять? Он мужик крепкий, поддержит.
Не надо, – отрезал Николай Филиппович. – Витька своё дело сделал, Свету нашел. Дальше я сам. Не маленький.
Он вышел в подъезд, спустился по лестнице, стараясь ступать твердо, хотя колени противно дрожали. То ли от холода, то ли от напряжения. На улице его ждал УАЗ. Виктор Петрович курил, стоя у капота, тушил окурок в сугроб.
Устроил?
Устроил. Клава приютила.
Виктор Петрович кивнул, залез в машину. Николай Филиппович сел рядом.
Куда теперь? Ко мне? – спросил Виктор Петрович, заводя мотор.
К Светке. К ней, к этому гаду.
Виктор Петрович покосился на друга, но ничего не сказал. Только вздохнул и вырулил со двора.
Ехали молча. За окнами мелькали ночные улицы, редкие прохожие, светофоры. Николай Филиппович смотрел вперед, в темноту, и думал. Думал о том, что скажет. Как скажет. В голове прокручивал варианты, как шахматист ходы. Просто в дверь постучать – не откроют. Выломать – сил не хватит, дверь железная. Значит, надо, чтобы открыли сами. И чтобы разговор был при свидетелях. Друг этот, Сергей, как раз свидетелем и будет. Пусть видит, пусть слышит. А потом, если что, расскажет. Или наоборот, испугается и сбежит. Тоже неплохо.
Он вспомнил, что в кармане кителя лежит старый знакомый, полковник Захаров. Они вместе служили когда-то, потом Захаров в следственный комитет ушел, дослужился до больших чинов. Редко виделись, но дружбу не теряли. Если что, позвонить можно. Но сначала сам.
Машина остановилась у той самой девятиэтажки. Николай Филиппович вышел, хлопнул дверцей.
Ты жди здесь, Вить. Если через час не выйду, вызывай полицию и к Клаве беги, скажи, чтоб не волновалась.
Виктор Петрович хотел возразить, но, встретив взгляд друга, только кивнул.
Давай, Коля. Осторожней.
Николай Филиппович зашагал к подъезду. В подъезде, как и раньше, пахло кошками и сыростью. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на третий этаж. Сердце колотилось где-то в горле, но старик заставлял себя дышать ровно. На лестничной клетке горел тусклый свет. Он подошел к двери, новой, блестящей, и нажал кнопку звонка. За дверью залаяла собака – мелкая, злая, тявкала без умолку. Потом послышались шаги, мужской голос:
Кого там черти принесли?
Голос был пьяный, но не Максима. Друг, наверное. Сергей.
Открывай, – сказал Николай Филиппович спокойно. – Свои.
Щеколда лязгнула, дверь приоткрылась на цепочку. В щель выглянуло опухшее лицо молодого мужика лет тридцати, с мутными глазами и кривой ухмылкой.
Ты кто?
Николай Филиппович. Отец Светы. Открывай, Сергей. Разговор есть.
Мужик моргнул, видимо, удивившись, что старик знает его имя. Помялся, но дверь захлопнул, снимая цепочку, потом открыл снова.
Заходи, раз пришел. Только предупреждаю: без глупостей. Мы тут отдыхаем.
Николай Филиппович перешагнул порог. В прихожей было накурено, пахло перегаром и жареной картошкой. Из комнаты доносился гул телевизора и пьяный смех Максима. Сергей посторонился, пропуская гостя, и закрыл дверь.
Проходи, раз пришел. В зале они.
Николай Филиппович прошел в комнату. Это была та самая комната, где еще вчера, наверное, спал его внук, где жила его дочь. Сейчас здесь был бардак: на столе бутылки, тарелки с объедками, пепельница, полная окурков. На диване развалился Максим, в одной майке, лохматый, с красными глазами. Увидев тестя, он расплылся в пьяной улыбке.
О! Какие люди! Папаша пожаловал! А я думал, ты по ночам не ходишь, старый. Боишься, что ли?
Рядом с Максимом на диване сидела его мать, Тамара Петровна, полная женщина с недобрым, злым лицом. Она тоже была выпивши, но держалась прямо, с вызовом глядя на Николая Филипповича.
Явился, – процедила она. – А мы тут как раз поминаем твою дочь. Сгинула, и слава богу. Надоела она нам, хуже горькой редьки.
Николай Филиппович остановился посередине комнаты, окинул взглядом эту картину. В груди клокотала ярость, но он сжал зубы. Не время. Потом.
Максим, – начал он ровно. – Я пришел забрать вещи Светы и документы. Её и ребенка. И ключи от квартиры.
Максим захохотал, запрокинув голову. Сергей, стоявший в дверях, тоже заулыбался. Тамара Петровна скрестила руки на груди.
Слышь, папаша, – Максим встал с дивана, пошатываясь, подошел к тестю вплотную. От него разило перегаром так, что Николая Филипповича чуть не вывернуло. – Ты че тут раскомандовался? Какие вещи? Какие документы? Ничего не знаю. Нет тут никаких вещей. Светка сама ушла, все забрала. А это, – он обвел рукой комнату, – это моя квартира. Я тут хозяин. Понял, старик?
Квартира, – тихо сказал Николай Филиппович, – принадлежит моей дочери. Она её получила от бабушки по наследству. И приватизирована на неё. Ты тут просто прописан. Или не прописан даже, я не помню.
Максим побагровел.
Ты че мне тыкаешь? Да я тебя сейчас в шею выставлю, как Светку! Думаешь, раз в кителе пришел, так я испугался? Да плевал я на твои медали!
Он замахнулся, но Сергей схватил его за руку.
Макс, тормози. Не надо старика бить, проблемы будут.
А я ничего не боюсь! – заорал Максим, вырываясь. – Это моя хата! Я тут женился, я тут живу! По закону, если муж с женой живут, все общее! Так мать говорит!
Тамара Петровна согласно закивала.
Правильно, сынок. Ничего им не отдавай. Пусть подавятся. А Светка твоя, – она зло посмотрела на Николая Филипповича, – проститутка и дрянь. Сына моего не ценила, нас не уважала. Туда ей и дорога.
Николай Филиппович перевел взгляд на неё. Глаза его стали холодными, как лед.
Замолчи, женщина. Не твоего ума дело. Ты здесь вообще кто? Чужая. Живешь у сына на шее, дочь свою притащила, и еще гавкаешь.
Тамара Петровна аж задохнулась от возмущения.
Ты… ты как со мной разговариваешь, старый хрен!
А так, – отрезал Николай Филиппович. – По-человечески.
Он снова повернулся к Максиму, который уже немного остыл и стоял, набычившись.
В последний раз спрашиваю, Максим. Ты отдашь вещи и документы добром?
Максим скривился в усмешке.
А не то что? – спросил он с вызовом. – В полицию пойдешь? Так иди. Только тебе никто не поверит. Я скажу, что Светка сама ушла, вещи забрала. А ты врешь. У меня вон свидетель, – он кивнул на Сергея. – Серёга подтвердит, что она с вещами ушла. И мать подтвердит. Иди, папаша, отсюда, пока цел.
Николай Филиппович медленно, очень медленно, расстегнул верхнюю пуговицу пальто. Потом достал из внутреннего кармана кителя телефон. Максим наблюдал за ним с насмешкой.
Че, звонить будешь? Кому? Бабке своей?
Николай Филиппович пролистал контакты, нашел нужное имя. Нажал вызов. В трубке пошли гудки. Все в комнате замолчали, глядя на него.
Алло, Виктор Иванович? – заговорил Николай Филиппович негромко, но отчетливо. – Здравствуй, старый. Извини, что поздно. Да, это я, Николай Филиппович. Тут такое дело… Да, по старой памяти звоню. Нужна консультация. По уголовному кодексу.
Максим переглянулся с Сергеем. Ухмылка сползла с его лица.
Слушай, ситуация: зять выгнал мою дочь с маленьким ребенком на улицу ночью, без денег, без документов, в мороз. Дверь поменял, в квартиру не пускает. Вещи удерживает. И угрожал, что убьет, если вернется. Какая статья? – пауза. – Незаконное проникновение? Нет, он там прописан, но квартира не его, дочери принадлежит. А, самоуправство, статья 330? Или угроза убийством, статья 119? Да, и еще, наверное, выселение незаконное, если он не собственник. И ребенок несовершеннолетний, это отягчающее.
Максим побледнел. Тамара Петровна открыла рот, но ничего не сказала.
Ага, понял. Спасибо, Виктор Иванович. А если я сейчас вызову наряд, они приедут? У меня есть свидетель, что он угрожал, соседка слышала. И видео, возможно, есть. Да, спасибо. Завтра заеду, расскажу. Бывай.
Он нажал отбой и убрал телефон. В комнате повисла тишина, слышно было только, как тикают часы на стене.
Максим сглотнул.
Ты это… кому звонил?
Николай Филиппович посмотрел на него спокойно, даже ласково.
Полковнику юстиции, другу моему. Служит в следственном комитете. Он мне сейчас популярно объяснил, что за твои художества, Максим, светит тебе реальный срок. Особенно если ребенок пострадал. А он пострадал, у него уже обморожение легкой степени, мы зафиксируем.
Максим заметался взглядом, ища поддержки у матери и друга. Тамара Петровна вдруг затараторила:
Да вы что, Николай Филиппович, да разве ж это уголовщина? Семейное же дело, помирятся они! Максим, ну скажи что-нибудь!
Максим замялся, потом попытался изобразить прежнюю наглость.
А ты докажи! Где свидетели? Где видео?
А соседка напротив, баба Нюра? – спокойно ответил Николай Филиппович. – Она в глазок видела, как ты вещи выкидывал. И слышала, как ты Свете угрожал. Я с ней уже говорил. Она показания даст. А камеры в подъезде, может, и нет, но баба Нюра – свидетель еще тот. В суде подтвердит.
Сергей, до этого молчавший, вдруг засобирался.
Слышь, Макс, я, наверное, пойду. Поздно уже. Мне завтра на работу.
Максим зло зыркнул на него.
Куда пошел? Стоять!
Да не, я правда пойду, – Сергей пятился к выходу, косясь на Николая Филипповича. – Мне это… не надо проблем. Я ничего не видел, не слышал. Макс, ты сам как хочешь.
Он выскочил в прихожую, и через секунду хлопнула входная дверь. Максим остался один. Мать его сидела, вжав голову в плечи, и молчала.
Николай Филиппович шагнул вперед. Максим попятился, наткнулся на диван и сел.
Так что, Максим, – голос старика был тихим, но от него веяло холодом. – Ты понял, что я тебе предлагаю? Добром отдаешь документы, ключи и собираешь манатки. Со своим другом и мамашей. Забираешь всё, что нажил, и уходишь. Сегодня же. А я, так и быть, уговариваю Свету не писать заявление. Если ты, конечно, обещаешь больше никогда к ним не подходить. И на развод подашь без споров.
Максим затравленно смотрел на тестя. Пьяная наглость испарилась, остался только страх.
А если не отдам? – спросил он тихо.
Николай Филиппович усмехнулся.
Если не отдашь, я прямо сейчас вызываю наряд. Приезжают ребята, забирают тебя в отделение. А утром мой друг, полковник, открывает уголовное дело. И пойдешь ты, Максим, по этапу года на два, а то и на три. Там с тобой быстро поговорят. А квартира все равно Светкина останется, по суду тебя выселят. Выбирай.
В комнате повисла тяжелая тишина. Тамара Петровна вдруг запричитала, замахала руками:
Сыночек, отдай! Что ж нам, в тюрьму из-за этой дуры? Отдай всё, уйдем! Найдем другое жилье!
Максим молчал, сжимая кулаки. Потом поднял глаза на тестя. В них была ненависть, но и бессилие.
Ладно, – выдавил он. – Отдам. Где там… в шкафу в коридоре сумка с её барахлом. И документы в ящике, в комоде. Сейчас принесу.
Он встал, пошатываясь, и вышел в коридор. Николай Филиппович остался стоять, глядя ему вслед. Тамара Петровна сидела ни жива ни мертва.
Через несколько минут Максим вернулся, неся большую спортивную сумку и папку с бумагами. Бросил всё к ногам тестя.
Получай. И чтоб духу вашего здесь не было.
Николай Филиппович наклонился, проверил сумку: там были Светины вещи, Сережкины курточки, шапки, игрушки. В папке – паспорт Светы, свидетельство о рождении внука, другие документы. Он выпрямился, застегнул сумку.
Теперь ключи. От новой двери.
Максим полез в карман, достал связку, бросил на сумку.
Всё?
Николай Филиппович покачал головой.
Не всё. Ты сейчас собираешь свои вещи и уходишь. Вместе с мамашей. Прямо сейчас. Я подожду.
Максим взбешенно сверкнул глазами, но спорить не посмел. Кивнул матери, и они заметались по квартире, собирая шмотье в пакеты и чемоданы.
Через час Николай Филиппович стоял на лестничной клетке, прислонившись к стене. Максим и Тамара Петровна, нагруженные сумками, вышли из квартиры. Максим зло глянул на тестя, хотел что-то сказать, но, встретив его спокойный взгляд, промолчал. Они пошли вниз по лестнице, стуча подошвами.
Николай Филиппович подождал, пока стихнут шаги, потом вошел в квартиру. Прикрыл дверь, но не захлопнул. Достал телефон, набрал Виктора Петровича.
Вить, поднимайся. Забери сумку с вещами, отвези Клаве. А я тут пока останусь, дождусь, когда замки поменяют. Утром вызвал мастера.
Потом прошел в комнату, открыл окно, чтобы выветрить запах перегара и табака. Сел на диван и долго сидел неподвижно, глядя на начинающий светлеть за окном горизонт. Три часа назад этот гад смеялся в трубку. Сейчас он брел по ночной улице с мамашей и сумками. А Света с Сережкой скоро вернутся в свой дом.
Николай Филиппович вздохнул и полез в карман за телефоном. Надо заказать срочную замену замков. И позвонить дочери, чтобы не волновалась. Завтра будет новый день.
Ночь тянулась бесконечно долго. Николай Филиппович сидел в кресле, которое Света когда-то купила в Икее, и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то за стеной капала вода из крана. Старик прислушивался к каждому звуку, ожидая, что Максим вернется. Но было тихо.
Он встал, прошелся по комнатам. Везде следы чужого присутствия: на журнальном столике пепельница, полная окурков, на полу валяются пустые бутылки, на кухне гора немытой посуды. В спальне, где раньше спали Света с Сережкой, теперь явно обитала Тамара Петровна — на тумбочке лежали её журналы, очки, пузырьки с лекарствами. Николая Филипповича передернуло.
Он вернулся в зал, открыл форточку, чтобы выветрить окончательно запах перегара, и сел на диван. Телефон завибрировал. Света.
Пап, ты где? – голос дочери был испуганным, сонным. – Ты почему не звонишь? Я уже десять раз набрать пыталась, у Клавы телефон занят был. Ты живой?
Живой, дочка, живой. – Николай Филиппович постарался говорить спокойно. – Я у тебя дома. Сижу, порядок навожу.
Как у меня дома? – Света ахнула. – Пап, ты как туда попал? Максим где?
Ушел Максим. Вместе с мамашей своей. Собрал манатки и ушел. Я сейчас замки закажу новые, к обеду поставят. И вы с Сережкой вернетесь домой.
В трубке повисла тишина. Потом Света всхлипнула.
Папа… папочка, ты что, дрался с ним? Ты цел?
Не дрался я, дочка. По-хорошему поговорили. Он понял, что не прав. Так что не бойся, всё хорошо. Вы там как? Сережка как?
Заснул только под утро. Тётя Клава ему грелку поставила, чаем с малиной отпаивала. Кашляет немного. Я боюсь, пап, вдруг воспаление легких?
Завтра к врачу сходите. Сегодня отлежитесь, согрейтесь. А я тут пока приберусь немного, проветрю. К обеду приезжайте.
Пап, а может, не надо? Может, нам пока у Клавы пожить? А вдруг Максим вернется, буянить начнет?
Не вернется, – твердо сказал Николай Филиппович. – Я ему объяснил доходчиво, что будет, если он близко подойдет. Не дурак, поймет. Ты не бойся, Света. Я здесь буду. До обеда, а там и замки поменяем. Приезжайте.
Света еще немного повсхлипывала, но успокоилась. Договорились, что часам к двум Виктор Петрович привезет их.
Николай Филиппович убрал телефон и принялся за уборку. Дело это он не любил, но сейчас работа отвлекала от мыслей. Собрал бутылки в пакет, вытряхнул пепельницы, протер столы. На кухне отмыл гору посуды. В спальне собрал вещи Тамары Петровны в тот же пакет, что и бутылки, – журналы, пузырьки, старую кофту, забытую на стуле. Всё вынес на лестничную клетку, к мусоропроводу.
Вернулся, открыл все окна. Свежий морозный воздух ворвался в комнаты, выдувая остатки чужого запаха. Николай Филиппович стоял у окна и смотрел на двор, где уже просыпался город: выходили люди с собаками, спешили на работу редкие прохожие. Обычное утро. А у него внутри всё дрожало от пережитого.
Часов в девять он позвонил в службу замены замков. Объяснил ситуацию, сказал, что срочно, готов доплатить. Мастер пообещал быть к часу.
Потом набрал Виктора Петровича.
Вить, ты как? Отдохнул?
Да какой там отдых, – хриплым со сна голосом ответил друг. – Я же тебя ждал внизу, помнишь? А ты только под утро вышел, сумку кинул и обратно ушел. Я уж думал, звонить в полицию. Еле уговорил себя подождать.
Извини, Вить. Некогда было. Ты сумку Клаве отвез?
Отвез, отвез. Светка твоя чуть не рехнулась, когда увидела. Думала, ты с Максимом подрался и в больнице. Пришлось успокаивать. Ты как сам?
Нормально. Замки сейчас менять буду. Ты сможешь к часу Свету с Сережкой подвезти?
Договорились. Заеду.
Николай Филиппович отключился и только тогда позволил себе сесть на стул и выдохнуть. Ныла спина, болели колени. Всю ночь на ногах, без сна, без еды. Он заставил себя встать, пошел на кухню, поставил чайник. Пока грелся, прибрал еще немного, вытер пыль. В детской комнате, где жил Сережка, было относительно чисто. Видимо, сюда Тамара Петровна не совалась. На полке стояли игрушки, на стене висели рисунки. Николай Филиппович улыбнулся, глядя на кривоватого человечка, подписанного корявыми буквами: деда.
Чайник закипел. Он налил себе кружку, сел за кухонный стол и только собрался отхлебнуть, как в дверь позвонили.
Звонок был резкий, долгий. Николай Филиппович замер. Сердце ухнуло вниз. Максим? Вернулся? Он поставил кружку, бесшумно прошел в прихожую. Посмотрел в глазок. На лестничной клетке стояла баба Нюра, соседка.
Николай Филиппович облегченно выдохнул, отпер дверь.
Здравствуйте, Клавдия Никитична.
Баба Нюра, маленькая, сухонькая, в пуховом платке, с любопытством заглянула в прихожую.
Здравствуй, Коля. Я слышу, шум у вас ночью был, голоса. Потом эти, Максим с мамашей, с вещами побежали. Аж в три часа ночи, представляешь? Я в глазок смотрю – они, родимые. Сумки тащат, злые. А ты тут остался. Я уж думала, не случилось ли чего. Дай, думаю, зайду, проверю.
Всё в порядке, Клавдия Никитична. Разобрались.
А Света где? С Сереженькой?
У подруги пока. Сегодня вернутся. Я замки новые ставлю, чтобы этот гад не влез.
Баба Нюра понимающе закивала.
Правильно, Коля. А то наглая семейка, слова им не скажи. Я сколько раз видела, как эта Тамара Светку пилила. А он, Максим, только ржет. Хорошо, что ты заступился. А то пропали бы девка с дитем.
Николай Филиппович вздохнул.
Спасибо вам, Клавдия Никитична. Вы бы, если что, если увидите их возле дома, позвонили мне сразу. Вот телефон.
Он продиктовал номер, баба Нюра записала на клочке бумаги.
Обязательно, Коля. Ты не волнуйся. Я в оба смотреть буду. Чужие тут не нужны.
Она ушла, а Николай Филиппович вернулся на кухню, допил остывший чай. На часах было половина одиннадцатого. До приезда мастера еще два с половиной часа. Он решил немного посидеть в кресле, просто закрыть глаза. Отключился мгновенно.
Разбудил его звонок в дверь. На этот раз не резкий, а короткий, вежливый. Николай Филиппович глянул на часы – ровно час. Мастер. Он открыл. На пороге стоял молодой парень в спецовке, с ящиком инструментов.
Здравствуйте. Вызывали замену замков?
Да, проходи.
Парень осмотрел дверь, новую, но с уже старым замком, который Максим поставил. Покрутил, посмотрел.
Так, понятно. Будем менять на нормальный, сейфовый. Вот такие есть.
Он показал каталог. Николай Филиппович выбрал надежный, с броненакладкой.
Сколько по времени?
Часа полтора. Если соседи не будут шуметь.
Работайте.
Парень принялся за дело, а Николай Филиппович вышел на лестничную клетку, чтобы не мешать. Стоял у окна, смотрел во двор. И тут увидел знакомую фигуру. Из-за угла дома вышел Максим. Без шапки, в куртке нараспашку, злой, растрепанный. Он шел к подъезду, явно намереваясь войти.
Николай Филиппович напрягся. Сердце забилось чаще. Он шагнул к лестнице, но потом остановился. Нет. Не хватало еще драки на глазах у мастера. Он вернулся к окну, наблюдая. Максим дошел до подъезда, дернул дверь – закрыто. Постоял, потом нажал кнопку домофона. Долго, с раздражением. Квартиру Светы в списке не было – домофон отключили за неуплату пару месяцев назад. Максим нажал еще несколько кнопок, видимо, соседям. Но ему никто не открыл. Тогда он отступил на шаг, задрал голову, посмотрел на окна третьего этажа. Встретился взглядом с Николаем Филипповичем.
На мгновение они замерли. Потом Максим что-то крикнул, но стекла были закрыты, и слов было не разобрать. Он погрозил кулаком, потом развернулся и быстро зашагал прочь.
Николай Филиппович проводил его взглядом, пока фигура не скрылась за углом. Руки дрожали, но он заставил себя успокоиться. Пришел, гад. Проверить, ушла ли Света. Или, может, вещи свои забыл. Но не открыли, и он ушел. Пока ушел.
Мастер закончил через час с небольшим. Показал, как работают новые замки, отдал ключи – три комплекта.
С вас две тысячи восемьсот.
Николай Филиппович расплатился, проводил парня. Закрыл дверь на новый замок, провернул ключ два раза. Теперь можно и Свету звать.
Он набрал Виктора Петровича.
Вить, привози. Замки готовы.
Через полчаса УАЗ остановился у подъезда. Николай Филиппович вышел встречать. Света вылезла из машины с Сережкой на руках. Мальчик спал, уткнувшись носом в мамино плечо, укутанный в пуховый платок тёти Клавы. Сама Света выглядела осунувшейся, бледной, с темными кругами под глазами, но живой.
Папа! – она бросилась к отцу, прижимая к себе сына. – Папочка!
Николай Филиппович обнял их обоих, чувствуя, как по щеке скатилась слеза. Стыдясь её, он быстро смахнул рукавом.
Ну, чего реветь? Всё хорошо. Пошли домой.
Они поднялись на третий этаж. Николай Филиппович открыл новым ключом дверь, пропустил дочь вперед.
Заходи, хозяюшка.
Света вошла, огляделась. В квартире пахло свежестью, окна были открыты, ни бутылок, ни окурков, ни грязи. Чисто, почти как раньше.
Пап, ты… ты всё убрал? – удивилась она.
А чего там убирать? Мусор вынес, посуду помыл. Порядок должен быть.
Света осторожно положила спящего Сережку в его кроватку, укрыла одеялом. Вернулась в комнату, села на диван и разрыдалась. В голос, навзрыд, как ребенок.
Ну что ты, что ты, – растерялся Николай Филиппович. – Всё же хорошо. Ты дома.
Хорошо, – сквозь слезы говорила Света. – Пап, я так испугалась. Я думала, мы умрем там, на улице. А он смеялся, когда выгонял. Говорил, что я никому не нужна, что ты старый, не поможешь. А ты… ты пришел. И всё сделал. Папочка, прости меня, что я не слушала тебя. Ты же говорил, не надо за него замуж. А я не послушала.
Николай Филиппович сел рядом, обнял дочь за плечи.
Глупая. Кто старое помянет. Ты главное живая. И Сережка живой. А остальное наживем.
Света уткнулась ему в плечо, плакала и никак не могла остановиться. Так они сидели долго. Потом Света подняла голову, вытерла слезы.
Пап, а где он? Где Максим?
Ушел. Я ему объяснил, что будет, если он вернется. Не дурак, поймет. Но ты, дочка, заявление в полицию все равно напиши. На всякий случай. И на развод подавай.
Света кивнула.
Напишу. Завтра же пойду. И на развод подам. Хватит. Натерпелась.
В прихожей раздался звонок домофона. Они переглянулись. Николай Филиппович встал, подошел к трубке.
Кто?
Это Виктор Петрович. Сумку с вещами привез, забыл в машине.
Николай Филиппович нажал кнопку, открыл дверь. Через минуту Виктор Петрович втащил в квартиру ту самую спортивную сумку.
Держите. Чуть не забыл. Ну, я пойду, пожалуй. Отдыхайте. Коль, ты как? Может, тебя домой отвезти?
Отвези, Вить. Света, я вечером зайду, проверю. Ты звони, если что.
Пап, оставайся! – испугалась Света. – Вдруг он придет ночью?
Николай Филиппович покачал головой.
Не придет. Я ему ясно объяснил. А если придет – звони сразу в полицию. И мне. Но не придет. Ты замки новые закрой и не бойся.
Он поцеловал дочь, заглянул к спящему внуку и вышел с Виктором Петровичем. На лестнице Виктор Петрович спросил:
Думаешь, не вернется?
Не знаю, Вить. Всё может быть. Но теперь я рядом. Если что, приеду. А он теперь знает, что я не просто старик. Есть у меня связи. И характер.
Они сели в машину. Николай Филиппович откинулся на сиденье и закрыл глаза. Сутки без сна давали о себе знать. Но внутри было тепло и спокойно. Он сделал всё, что мог. А дальше – как Бог даст. Главное, дочь и внук в безопасности, в своем доме. А с зятем он еще поговорит. Если понадобится.
Дома у Виктора Петровича Николай Филиппович не задержался. Выпил чаю, отказался от предложения поесть и попросил отвезти его обратно. Чувство тревоги не отпускало. Слишком легко всё закончилось. Слишком быстро сдался Максим. Такой, как он, просто так не отступает.
Вить, давай к Свете, – сказал он, когда они уже подъезжали к его дому. – Я там останусь сегодня. На всякий случай.
Виктор Петрович понимающе кивнул, развернул машину.
Правильно, Коль. Перестраховаться не помешает. Я бы тоже на твоем месте не ушел. Мало ли что этому уроду в голову взбредет.
Они подъехали к Светиному дому. Николай Филиппович выбрался из машины, зашагал к подъезду. У дверей оглянулся – никого. Только старушки на лавочке у соседнего подъезда судачили да дети возились в сугробах.
На третьем этаже он позвонил. Света открыла не сразу – сначала долго смотрела в глазок, потом загремела цепочкой.
Пап? Ты чего вернулся?
Решил у вас сегодня переночевать. На диване посижу. Не против?
Света всплеснула руками.
Пап, ты с ума сошел! Ты же сутки на ногах! Спать ложись нормально, я Сережку к себе заберу, а ты в его комнате ложись.
Не надо, дочка. Я на диване посижу, мне так спокойнее. А Сережка пусть спит, где привык.
Света хотела спорить, но, взглянув на отца, поняла – бесполезно. Он уже снял пальто, повесил в прихожей и прошел в комнату, бросив на диван старый плед, который достал из шкафа.
Света вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала. Только чайник поставила и достала из холодильника вчерашние пирожки, которые тётя Клава сунула с собой.
Вечер прошел тихо. Сережка проснулся, покапризничал, но, увидев деда, заулыбался и полез на руки. Николай Филиппович носил его по комнате, показывал в окно машины, рассказывал про снег и про то, как птички мерзнут. Мальчик слушал, затаив дыхание, и только иногда показывал пальцем в окно и говорил: дядя. Видимо, вспоминал, как дядя Максим кричал.
Когда Сережка заснул, Света уложила его и вышла на кухню, где отец пил чай.
Пап, а что теперь будет? – спросила она тихо. – Он ведь не отстанет. Я его знаю. Он злопамятный. Придет, будет скандалить, может, даже бить.
Не придет, – повторил Николай Филиппович, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности. – А если придет, я здесь. И полиция рядом. Ты заявление написала?
Еще нет. Завтра с утра пойду.
Вот и хорошо. И на развод сразу подавай. Чтоб никаких связей.
Света кивнула, допила чай и ушла к Сережке. Николай Филиппович остался один. Он выключил свет на кухне, прошел в комнату, прилег на диван, не раздеваясь, только снял китель и повесил на спинку стула. Медали тускло блеснули в темноте. Он прикрыл глаза, но сон не шел. В ушах стоял пьяный смех Максима, а перед глазами – его фигура у подъезда с угрожающе поднятым кулаком.
Часа в два ночи Николай Филиппович задремал. И сразу же его разбудил звук. Резкий, громкий – кто-то колотил в дверь кулаком.
Света! Открывай! Я знаю, ты там! – орал пьяный голос Максима. – Открывай, сука, а то дверь выломаю!
Николай Филиппович вскочил, включил свет в прихожей. Света выбежала из спальни, бледная, с расширенными от ужаса глазами.
Папа! Он пришел!
Я слышу. Иди к Сережке, закрой дверь и не выходи. И ни в коем случае не открывай.
А ты?
А я разберусь.
Николай Филиппович подошел к двери. Удары становились сильнее, дверь ходила ходуном. В глазок было видно перекошенное от злости лицо Максима, а за ним – еще одну фигуру. Сергей, тот самый друг, который сбежал ночью, теперь стоял рядом, поддерживая Максима, но сам в дверь не бил.
Максим! – крикнул Николай Филиппович громко, чтобы было слышно сквозь грохот. – Прекрати! Я полицию вызвал!
Врёшь, старый! – заорал Максим в ответ. – Не вызывал ты никого! Открывай, дай вещи мои забрать! Я там куртку оставил, документы!
Нет твоих вещей здесь. Всё забрал. Уходи, пока не поздно.
Не уйду! – Максим снова замолотил по двери. – Это моя квартира! Я тут прописан! Ты не имеешь права меня не пускать!
Прописки у тебя здесь нет, – спокойно ответил Николай Филиппович. – Я утром уже проверил. Ты просто жил, а прописан у матери. Так что иди, Максим. По-хорошему иди.
За дверью наступила тишина. Потом раздался шепот – Максим советовался с Сергеем. Николай Филиппович отошел от двери, взял телефон. Набрал 02.
Девушка, здравствуйте. У нас тут дебошир, ломится в квартиру, угрожает. Адрес: улица Лесная, дом 5, квартира 12. Да, третий этаж. Вышлите наряд, пожалуйста. Да, отец с дочерью и маленьким ребенком. Боимся за жизнь.
Он продиктовал данные и вернулся к двери. За ней снова начался грохот, но теперь Максим не просто бил кулаком, а, судя по звуку, пинал дверь ногой.
Открывай, гад! Я тебя все равно достану! Ты у меня ответишь за всё!
Николай Филиппович молчал. Смотрел, как ходит ходуном дверь, как пыль сыплется с косяка. В голове стучала одна мысль: лишь бы Сережка не проснулся, лишь бы не испугался.
Грохот продолжался минут пять. Потом на лестнице послышались другие голоса – соседи вышли, зашумели.
Прекратите безобразие! Милицию вызовем! – кричала баба Нюра.
А идите вы все! – орал Максим. – Я к себе домой ломлюсь!
Нет тут твоего дома, – ответил чей-то мужской голос. – Собственница там живет, Светлана. А ты тут чужой. Вали отсюда, пока цел.
Завязалась перепалка, но вскоре топот ног на лестнице стих. Видимо, соседи разошлись, а Максим с Сергеем остались. Николай Филиппович снова посмотрел в глазок – они стояли у двери, курили, переговаривались. Максим тыкал пальцем в дверь, явно что-то обсуждая.
Прошло еще минут десять. Николай Филиппович услышал, как на улице завыла сирена, потом стихла. И почти сразу – шаги на лестнице, тяжелые, уверенные. В глазок он увидел двоих в форме. Полиция.
Сержант Петров, лейтенант Соколов. Кто вызывал?
Николай Филиппович открыл дверь. Максим и Сергей стояли чуть поодаль, прислонившись к стене. Максим был пьян, шатался, но пытался держаться нагло.
Я вызывал, – сказал Николай Филиппович. – Вот этот гражданин, – он кивнул на Максима, – ломился в дверь, угрожал. Требовал открыть, хотя не имеет к этой квартире никакого отношения. Собственник – моя дочь, Светлана Николаевна. Вот документы, – он протянул Светин паспорт, который она оставила на тумбочке. – А это, – он показал на Максима, – бывший муж, сейчас в разводе, но даже развода еще нет, потому что не подавали. Просто выгнал дочь с ребенком на улицу вчера ночью. А теперь ломится.
Сержант взял паспорт, посмотрел, перевел взгляд на Максима.
Так, гражданин, пройдемте.
А чего я? – замахал руками Максим. – Я тут живу! Это моя квартира! Я муж!
Нет у вас никаких прав, – спокойно сказал лейтенант. – Собственник – Светлана Николаевна. Вы здесь не прописаны. А то, что вы ломились в дверь, – это статья 139 УК РФ, незаконное проникновение. Пройдемте в отделение, разберемся.
Сергей, увидев, что дело принимает серьезный оборот, попятился.
Я вообще случайно, я мимо шел, – забормотал он. – Я не ломился, я просто стоял.
А, это ты, Сергей? – узнал его Николай Филиппович. – Тот самый свидетель, который вчера убежал? Что ж ты сегодня вернулся?
Сергей затравленно оглянулся, потом вдруг рванул вниз по лестнице. Лейтенант крикнул ему вслед, но бежать за ним не стал – не до того. Максим остался один. Он стоял, покачиваясь, и с ненавистью смотрел на тестя.
Ты у меня еще пожалеешь, старый, – прошипел он.
Сержант взял его за локоть.
Пройдемте, гражданин. В отделении поговорите.
Максима увели. Николай Филиппович закрыл дверь, привалился к ней спиной. Руки дрожали, в висках стучало. Из спальни выглянула Света.
Пап? Ушли?
Ушли. В полицию забрали. Сейчас не вернется.
Света выдохнула, прижала руки к груди.
Господи, я так испугалась. Думала, дверь выломают.
Не выломают, – сказал Николай Филиппович, проходя в комнату. – Дверь хорошая, новые замки. Не выломают.
Он сел на диван, вытер со лба пот. Света принесла воды.
Пап, ты молодец. Так спокойно с ними разговаривал. А я бы не смогла.
Смогла бы, если б пришлось. – Он отпил глоток. – Ты иди спи. Уже почти утро. А я еще посижу.
Света не спорила, ушла. Николай Филиппович сидел в темноте, слушая тишину. За окном начинало светать. Он думал о том, что случилось. Максим не успокоится. Теперь он будет мстить. Но пока он в полиции, есть время. Надо завтра же идти писать заявление. И на развод. И пусть его привлекут за угрозы. Может, тогда одумается.
Он задремал прямо на диване, сидя. Проснулся от того, что зазвонил телефон. В трубке был незнакомый голос:
Николай Филиппович? Это дежурный из отделения. Ваш зять протрезвел, просит передать, что хочет поговорить. Говорит, ошибся, прощения просит. Вы будете заявление писать?
Николай Филиппович помолчал. Прощения просит? После того, как ломился в дверь, угрожал, орал? Нет. Хватит.
Буду. Сегодня приду. Спасибо.
Он положил трубку и посмотрел на начинающийся за окном новый день. Сегодня будет трудный день. Но они справятся. Вместе.
Утро выдалось морозным и солнечным. Николай Филиппович стоял у окна и смотрел, как во дворе дети лепят снеговика, а старушки, несмотря на холод, сидят на лавочке и о чем-то судачат. Обычное утро обычного дня. Только внутри всё еще дрожало от ночного кошмара.
Света возилась на кухне, гремела посудой. Запах свежих блинов разносился по квартире, смешиваясь с ароматом кофе. Сережка уже проснулся и сидел на полу в комнате, перебирая игрушки, изредка поглядывая на деда и улыбаясь беззубым ртом.
Пап, иди завтракать, – позвала Света.
Николай Филиппович отошел от окна, прошел на кухню. На столе дымились блины, стояла тарелка с вареньем, масло, горячий чай. Света хлопотала у плиты, дожаривая последнюю партию.
Садись, пап. Спасибо тебе… за всё. Я даже не знаю, как бы мы без тебя.
Перестань, дочка. Семья – есть семья. Я всегда рядом.
Он сел, налил себе чаю, положил блин. Есть не хотелось, но он заставил себя. Силы нужны.
Света села напротив, помешивая кофе.
Пап, а что теперь с Максимом? В полиции сказали, он просит прощения. Может, ну его? Заявление не писать? А то вдруг хуже будет?
Николай Филиппович отложил ложку, посмотрел на дочь внимательно.
Света, ты чего? Он тебя ночью чуть не убил, дверь выломать пытался. А позавчера на улицу выгнал с ребенком, в мороз. Ты забыла уже?
Нет, не забыла. – Света опустила глаза. – Просто боюсь. Он же злой, мстить будет. А если посадят, выйдет и еще хуже сделает?
Не посадят, если ты заявление не напишешь. Отпустят, и он снова придет. Ты этого хочешь?
Света молчала, теребя салфетку.
Вот и я не хочу. – Николай Филиппович вздохнул. – Пойдем сегодня в полицию. Напишешь заявление. И на развод сразу подадим. Я с тобой схожу, помогу. Не бойся.
Света кивнула, но в глазах стояли слезы.
А Сережка? С кем он останется?
С бабой Нюрой договоримся. Она добрая, посидит часик. Я у нее спрошу.
После завтрака Николай Филиппович сходил к соседке. Баба Нюра, узнав, в чем дело, сразу согласилась.
Конечно, Коля, ведите Сереженьку. Я с ним посижу, сказки почитаю. Не переживайте.
Через час они уже стояли у дверей отделения полиции. Света нервничала, теребила сумку, оглядывалась. Николай Филиппович взял её за руку.
Не дрейфь, дочка. Я рядом.
В отделении было шумно, пахло краской и табаком. За стеклом сидел дежурный, лейтенант с усталым лицом.
Вы к кому?
Здравствуйте. Мы по поводу ночного происшествия, – начал Николай Филиппович. – Моя дочь, Светлана Николаевна, хочет заявление написать на бывшего мужа. Угрожал, ломился в дверь.
Лейтенант кивнул, взял паспорт, пролистал.
Пройдите к дознавателю, кабинет 7, второй этаж. Там примут.
Они поднялись на второй этаж, нашли нужный кабинет. За дверью слышались голоса. Постучали. Вошли. За столом сидел мужчина в форме, капитан, лет сорока, с внимательными серыми глазами. Напротив него, на стуле, ссутулившись, сидел Максим. Увидев Свету, он дернулся, хотел встать, но капитан жестом остановил его.
Сидеть.
Максим был уже трезвый, помятый, с синяками под глазами. Куртка мятая, волосы всклокочены. Увидев тестя, он отвел взгляд.
Проходите, присаживайтесь, – капитан указал на стулья у стены. – Вы, я так понимаю, потерпевшая?
Света кивнула, села, сжимая сумку. Николай Филиппович остался стоять у двери, готовый вмешаться в любой момент.
Капитан развернул бланк, приготовился писать.
Излагайте суть.
Света заговорила, сначала тихо, потом увереннее. Рассказала, как Максим выгнал её с сыном на улицу, как угрожал, как поменял замки, как ночью ломился в дверь. Капитан записывал, изредка задавал уточняющие вопросы.
Максим сидел, глядя в пол, и молчал. Только когда Света упомянула, что он кричал убью, он вскинул голову.
Да не кричал я! Врёт она всё!
Капитан поднял руку.
Тихо. Выскажетесь, когда дадут слово.
Максим заткнулся, но зло зыркнул на Свету.
Когда Света закончила, капитан повернулся к Максиму.
Ваши пояснения.
Максим заерзал, почесал затылок.
Ну… выпил лишнего, погорячился. Семейное же дело. Помириться хотели. А она вон, заявление пишет. Стерва.
Капитан поморщился.
Выражайтесь культурнее. Значит, факт угроз и попытки проникновения не отрицаете?
Да отрицаю! – вдруг заорал Максим. – Ничего я не ломился! Я просто пришел, вещи свои хотел забрать! А они не открывали! Я постучал, а они полицию вызвали!
Постучал? – переспросил Николай Филиппович, делая шаг вперед. – А дверь ногами пинал – это тоже постучал? А крики убью, всех порешу – это тоже вежливая просьба?
Капитан внимательно посмотрел на Николая Филипповича, потом на Максима.
Вы свидетель?
Я отец. Всё слышал своими ушами. И соседи слышали. Могут подтвердить.
Капитан кивнул, сделал пометку. Потом повернулся к Максиму.
Так, гражданин. Ситуация следующая. На вас пишут заявление по двум статьям: угроза убийством и незаконное проникновение. Если потерпевшая не отзовет заявление, дело передадут в суд. Максимум, что вам грозит, – до двух лет лишения свободы. Плюс административка за мелкое хулиганство. Подумайте.
Максим побледнел.
Два года? За что? Я же ничего не сделал! Не убил же!
Пока не убили, – спокойно ответил капитан. – Но угрожали. А это статья. Так что думайте, договаривайтесь с потерпевшей. Может, она простит.
Максим резко повернулся к Свете.
Света, ну прости! Дурак я, пьяный был! Не соображал! Не губи! У меня мать, сестра, у них дети! Кто кормить будет? Света, пожалуйста!
Света смотрела на него и молчала. В глазах её не было жалости. Только усталость и боль.
Максим, – сказала она тихо. – Ты мою мать оскорблял, меня бил, сына родного не пожалел. На улицу выгнал, в мороз. Ты думал тогда о нас? А сейчас просишь. Поздно.
Максим задергался, хотел встать, но капитан прикрикнул.
Сидеть!
Света, ну пожалуйста! Я всё отдам! Квартиру вашу, вещи, что хочешь! Только не сажай!
Света посмотрела на отца. Николай Филиппович стоял, скрестив руки на груди, и молчал. Решение должна принять сама.
Я подумаю, – наконец сказала Света. – Но заявление пока оставлю. Пусть полежит. Если ты еще раз подойдешь к нам или к папе, я его сразу подам. Понял?
Максим закивал, как болванчик.
Понял, понял! Не подойду! Никогда!
И документы на развод подпишешь без споров? – добавила Света.
Подпишу! Всё подпишу!
Капитан вздохнул.
Гражданка, вы имеете право не подавать заявление, но учтите, он может снова взяться за старое. Тогда уже поздно будет.
Я знаю. – Света встала. – Я буду следить. Если что – сразу позвоню.
Они вышли из кабинета. Максим остался сидеть, уставившись в стену. На лестнице Света остановилась, прислонилась к стене и заплакала.
Пап, я правильно сделала? Может, надо было посадить?
Николай Филиппович обнял её.
Правильно, дочка. Он сейчас напуган, надолго запомнит. А если судить, то он выйдет через год-два и озвереет еще больше. А так – на крючке. Знает, что заявление лежит. Чуть что – сразу в суд. И документы на развод подпишет. Это главное.
Света вытерла слезы, кивнула.
Пойдем домой. Сережка ждет.
Они вышли из отделения, и морозный воздух обжег лицо. Солнце уже поднялось высоко, снег искрился. На душе у Светы было тяжело, но впервые за долгое время – спокойно. Кошмар кончился.
Дома их встретила баба Нюра с Сережкой на руках. Мальчик тянул ручки к маме, улыбался.
Мама, мама! Дядя бибика! – показывал он в окно.
Да, сынок, дядя бибика, – Света взяла его на руки, прижала к себе. – Теперь мы будем жить хорошо. Без дяди.
Баба Нюра засобиралась домой, но на пороге обернулась.
Светочка, а этот… не придет больше?
Не придет, Клавдия Никитична. Будем надеяться.
Ну, дай бог. А если что – я всегда рядом. Ты кричи.
Вечером они втроем сидели на кухне. Сережка уже спал, утомленный событиями дня. Света пила чай, Николай Филиппович листал газету. Тишина была мирной, уютной.
Пап, а ты надолго к нам? – спросила Света.
А что? Выгонишь? – улыбнулся он.
Что ты! – Света всплеснула руками. – Живи сколько хочешь! Я просто так спросила.
Поживу пока. Присмотрю за вами. А там видно будет.
Света встала, подошла к отцу, обняла его за плечи.
Пап, спасибо тебе. Ты нас спас. Я так испугалась тогда, на улице. Думала, всё, конец. А ты пришел.
Николай Филиппович погладил её по руке.
Ты моя дочь. Моя кровь. Я всегда приду. Запомни это.
Света кивнула, вытерла набежавшую слезу.
А знаешь, пап, я завтра на работу пойду. В поликлинику. Надо жить дальше.
Правильно. Жизнь продолжается.
Они еще долго сидели, пили чай, говорили о всякой всячине. О Сережкиных успехах, о работе, о планах на лето. Словно и не было этих двух страшных дней. Но шрамы остались. И Николай Филиппович знал: он будет рядом всегда. Чтобы защищать. Чтобы не дать в обиду.
Поздно ночью, когда Света уже легла, он вышел на лестничную клетку. В подъезде горел тусклый свет, пахло кошками и сыростью. Он постоял у окна, глядя на ночной двор. Тишина. Только где-то вдалеке лаяла собака да проехала машина.
Из кармана он достал телефон, нашел номер Виктора Петровича. Написал короткое сообщение: Спасибо, друг. Мы справились.
Через минуту пришел ответ: Всегда пожалуйста. Если что – звони.
Николай Филиппович убрал телефон и вернулся в квартиру. Тихо прикрыл дверь, проверил замки. Потом прошел в комнату, где спал Сережка, поправил одеяло. Мальчик что-то пробормотал во сне и улыбнулся.
Всё хорошо, внучек, – прошептал Николай Филиппович. – Теперь всё будет хорошо.
Он вышел, прикрыл дверь, и пошел на кухню, допивать остывший чай. За окном медленно занимался рассвет нового дня. Дня, в котором они были вместе. А это самое главное.