Я заблокировала карты мужа в день, когда он привёл мать жить к нам.
Галина восемь лет строила семью, копила на ипотеку и молчала. А потом свекровь приехала с чемоданом, и Галина сделала то, чего от неё никто не ждал. Даже она сама.
Галина нашла чемодан в прихожей, когда вернулась с работы. Коричневый, с царапиной на углу, с оторванным колёсиком, который Зинаида Павловна чинила изолентой ещё при живом муже.
Она поставила пакет с продуктами на пол. Молоко упало набок. Из кухни пахло капустой и чем-то сладким, ванильным. Так пахло только в одном доме на свете, и этот дом был не здесь.
– Галочка, ты?
Голос свекрови раздался из глубины квартиры, из той комнаты, которую Галина три года назад переделала под кабинет. Там стоял её рабочий стол, ноутбук, папки с документами по ипотеке. Там висела карта мира, которую она купила в «Икее» ещё до свадьбы. Булавками были отмечены города, куда они с Костей когда-нибудь поедут.
– Я, – сказала Галина в пустоту коридора.
Она не стала снимать куртку. Прошла на кухню. На плите стояла кастрюля с щами, на столе лежала разделочная доска с недорезанным укропом. И нож. Нож был не из их набора. Зинаида Павловна всегда привозила свой.
Костя позвонил через двенадцать минут. Она засекла, потому что смотрела на часы над холодильником и не могла отвести взгляд. Секундная стрелка дёргалась на цифре четыре, как будто застревала.
– Галь, я тебе хотел сказать, но не успел.
– Что не успел?
– Мама приехала. Временно. У неё трубу прорвало, всю ванную залило.
Он говорил быстро, проглатывая окончания, как делал всегда, когда врал. Или когда боялся. Галина за восемь лет научилась различать.
– Трубу, – повторила она.
– Да. Сантехник сказал, неделю минимум. А может, две. Там стояк менять надо.
– Костя.
– Что?
– Ты мог позвонить утром.
Он помолчал. В трубке зашумел ветер, потом хлопнула дверь машины.
– Я думал, ты нормально отнесёшься. Это же мама.
Галина закрыла глаза. Пальцы сжали телефон так, что пластик чуть скрипнул. Восемь лет. Ипотека. Двое детей. Один выкидыш, про который Зинаида Павловна сказала: «Может, оно и к лучшему, куда вам третьего».
– Я нормально отношусь, – ответила Галина и повесила трубку.
Зинаида Павловна появилась на кухне через пять минут. Ростом метр пятьдесят восемь, сухая, с короткой стрижкой, которую она красила в медный оттенок раз в месяц. Брови подрисованы коричневым карандашом чуть выше, чем нужно, от этого лицо казалось вечно удивлённым. На ней был домашний халат в мелкий цветочек. Свой халат. Привезённый в чемодане.
– Я щи сварила. Костик любит с кислой капустой, я знаю. Ты-то всё из банок ему даёшь.
Галина открыла холодильник. Достала молоко. Поставила на полку.
– Спасибо, Зинаида Павловна.
– Да брось ты, какая Зинаида Павловна. Восемь лет, а всё по отчеству. Мама. Называй мама.
Галина не ответила. Она смотрела на полку холодильника, где раньше стояла её закваска для йогурта, а теперь стояла банка с квашеной капустой, обёрнутая марлей. Закваску кто-то переставил. Или выбросил.
– Я Артёмке пирожки испекла, с яблоком. И Настеньке. Они когда из школы?
– Артём в четыре, Настя в пять.
– Поздно. Чего так поздно-то? Раньше дети в два уже дома были.
Галина закрыла холодильник. Ладони были влажные. Она вытерла их о джинсы и села за стол.
Раньше. Раньше дети гуляли во дворе без телефонов, раньше мужья не тратили деньги на покер-приложение, раньше свекрови не въезжали без спроса. Но Галина не сказала ничего из этого. Она посмотрела на нож Зинаиды Павловны, который лежал на её разделочной доске, и подумала: вот он, весь разговор в одном предмете.
Костя вернулся в восемь. Галина слышала, как он разувается в прихожей, как шуршит куртка, как он дважды кашляет, прежде чем войти. Привычка, которую она раньше находила милой.
Дети уже ужинали. Артём, семь лет, ел пирожок и болтал ногами под столом. Настя, десять, читала что-то в телефоне и не поднимала глаз. Зинаида Павловна сидела во главе стола. Во главе. Там, где обычно сидела Галина.
– Костик! Мой руки, щи стынут!
Он вошёл на кухню, поцеловал мать в макушку. Галину не поцеловал. Может, забыл. Может, почувствовал, что не стоит.
– Привет, Галь.
– Привет.
– Как день?
– Нормально.
Он сел. Зинаида Павловна налила ему щей, поставила тарелку, положила ложку. Хлеб она нарезала заранее, ломтиками, как он любил, не так, как резала Галина. Галина резала толсто. Костя никогда не говорил, что ему не нравится. Зинаида Павловна говорила за него.
– Мам, спасибо, вкусно.
– Конечно, вкусно. Я знаю, как тебе готовить. Тридцать шесть лет знаю.
Галина встала. Убрала свою тарелку в раковину. Тарелка была почти полная.
– Ты чего не ела? – спросил Костя.
– Не голодная.
Она ушла в ванную и включила воду. Просто включила. Не мыла руки, не умывалась. Стояла и слушала, как вода бьёт по керамике. За стеной Зинаида Павловна рассказывала Артёму про дедушку, который был военный и никогда не жаловался. Артём смеялся. Настя молчала.
Галина выключила воду и посмотрела на себя в зеркало. Тридцать четыре года. Тёмные круги, которых не было год назад. Русые волосы, стянутые резинкой. Губы сжаты. Когда она успела стать женщиной с такими губами.
Ночью Костя лёг рядом и сразу повернулся спиной. Галина лежала и считала его вдохи. Четырнадцать в минуту, когда не спит. Девять, когда засыпает.
На двенадцатом вдохе она сказала:
– Костя.
– М.
– Сколько она пробудет?
– Ну Галь. Неделю. Может, две.
– Ты сказал, стояк менять.
– Ну да.
– Стояк меняют управляющая компания. Это их зона. При чём тут квартира твоей мамы?
Он перевернулся. В темноте она не видела его лица, но чувствовала тепло дыхания.
– Ты чего начинаешь?
– Я спрашиваю.
– Ей шестьдесят три года, Галь. Она одна. У неё давление и колени. Ей тяжело.
– Мне тоже тяжело.
– Тебе тридцать четыре.
– И что?
Он снова повернулся спиной. Она слушала, как его дыхание замедляется. Десять. Девять. Уснул.
Галина лежала в темноте. За стеной, в бывшем кабинете, скрипнула кровать. Зинаида Павловна устраивалась на ночь. На раскладушке, которую Костя привёз из гаража. Раскладушка стояла ровно на том месте, где утром ещё стоял рабочий стол Галины. Стол он убрал на балкон.
Она узнала об этом, когда зашла за ноутбуком. Ноутбук лежал на полу у стены, рядом с папками. Карта мира висела. Но булавки кто-то вынул. Четыре булавки: Барселона, Стамбул, Прага и Тбилиси. Они лежали кучкой на подоконнике, как ненужные.
Утром Галина проснулась от запаха блинов. Не её блинов. Её блины пахли подсолнечным маслом и ванилином. Эти пахли топлёным маслом и чем-то ещё, молочным, тяжёлым.
На кухне Зинаида Павловна кормила Артёма. Настя стояла у двери с рюкзаком.
– Мам, я ушла.
– Подожди, поешь.
– Не хочу.
Настя посмотрела на бабушку, потом на мать. Что-то мелькнуло в её лице, десятилетнее понимание, которого не должно быть в десять лет.
– Пока, мам.
Она ушла. Галина налила себе кофе. Кофе был уже готов. Зинаида Павловна сварила в турке, хотя Галина пила из кофемашины.
– Я сварила, как Костик любит.
– Костик пьёт из кофемашины.
– С каких это пор? Он всегда любил из турки. Я знаю своего сына.
Галина отставила чашку. Кофе из турки был горький и с гущей на дне. Она сделала себе в кофемашине. За её спиной Зинаида Павловна вздохнула так, чтобы было слышно.
Артём доел блин и вытер рот рукавом.
– Бабуль, а ты теперь у нас живёшь?
– Временно, зайка.
– А надолго временно?
Зинаида Павловна улыбнулась. Галина видела эту улыбку краем глаза. Улыбка была тёплая, настоящая, бабушкина. Но адресована она была не Галине. Галине за восемь лет не досталось ни одной такой улыбки.
– Посмотрим, зайка. Посмотрим.
Вот это «посмотрим» легло на дно желудка и осталось там, тяжёлое, как монета в стакане воды.
На работе Галина открыла банковское приложение. Не сразу. Сначала выпила второй кофе, ответила на три письма, посмотрела в окно на парковку, где чей-то «Логан» криво стоял на двух местах.
Потом открыла.
Их совместный счёт: сто двадцать тысяч. Ипотечный платёж, тридцать девять тысяч, спишется через шесть дней. Коммуналка, продукты, школа Насти, секция Артёма. Оставалось впритык.
Она пролистала историю операций. Вчера, 18:47, перевод: двенадцать тысяч. Получатель: Зинаида П. Примечание пусто.
Позавчера, 14:30, перевод: восемь тысяч. Получатель: Зинаида П.
Три дня назад: пять тысяч.
За последний месяц Костя перевёл матери сорок одну тысячу. Это была сумма, которую Галина откладывала на замену окна в детской. Окно промерзало с ноября. Артём кашлял.
Она закрыла приложение. Открыла снова. Пролистала до апреля. Март. Февраль. Переводы шли каждый месяц. По двадцать, по тридцать, по пятнадцать. С января она насчитала сто семьдесят тысяч.
Руки дрожали. Не от злости. От чего-то другого, от того ощущения, когда долго не видишь трещину в стене, а потом подходишь ближе и понимаешь, что стена вот-вот рухнет.
Галина закрыла приложение и пошла в туалет. Заперла дверь. Постояла, опираясь ладонями о раковину. Кафель был холодный. Она прижала к нему лоб и стояла так, пока не услышала, что кто-то дёргает ручку.
Вечером она не стала ужинать. Зинаида Павловна приготовила котлеты, картошку и салат. Кухня выглядела так, будто здесь всегда жила другая женщина. Полотенце висело иначе. Губка лежала не на своём месте. На подоконнике появился горшок с геранью, которую Галина терпеть не могла.
– Галочка, покушай. Ты худая совсем стала.
– Спасибо, я поела на работе.
Она не поела на работе. Она сидела в переговорной комнате одна и перечитывала банковские выписки, которые сохранила в PDF.
Костя пришёл поздно. Пахло пивом и сигаретами, хотя он бросил курить два года назад. Или говорил, что бросил.
– Костя.
– Что?
– Мне нужно поговорить.
– Давай завтра, Галь. Я устал.
– Сто семьдесят тысяч.
Он остановился. Одна нога в тапке, вторая нет. В коридоре горел только ночник, и его лицо было наполовину в тени.
– Что?
– Сто семьдесят тысяч ты перевёл маме с января. С нашего общего счёта. Не спросив.
Тишина. Где-то на кухне капал кран. Она давно просила починить. Кап. Кап. Кап.
– Галь, это мама. Ей нужно.
– На что ей нужно сто семьдесят тысяч?
– У неё пенсия четырнадцать тысяч. Лекарства, коммуналка. Ты знаешь.
– Я знаю, что у Артёма промерзает окно и он кашляет с ноября. Я знаю, что я откладывала на это окно. И я знаю, что этих денег больше нет.
Он наконец надел второй тапок. Прошёл мимо неё на кухню. Налил воды. Пил долго, как будто не мог остановиться.
– Ты хочешь, чтобы я не помогал матери?
– Я хочу, чтобы ты разговаривал со мной до того, как переводишь деньги. Мои тоже, Костя. Это общий счёт.
– Я зарабатываю больше.
Это были слова, которые он никогда раньше не говорил. Не потому что не думал. Потому что знал, что после них всё будет иначе.
Галина кивнула. Повернулась и ушла в спальню.
Она не заплакала. Она легла поверх одеяла в одежде и смотрела в потолок. На потолке было пятно от протечки, которую залили соседи сверху год назад. Костя обещал закрасить.
На третий день Зинаида Павловна переставила мебель в бывшем кабинете. Раскладушку сменил диван, который Костя купил на «Авито». Его привезли двое грузчиков в обеденное время, когда Галина была на работе. Она узнала вечером.
– Мам, тут удобнее. Спина же.
– Костя, это был мой кабинет.
– Ну Галь, ноутбук можно и на кухне. А маме спина.
Она посмотрела в комнату. Диван стоял у стены. Рядом тумбочка, тоже новая. На тумбочке стояла фотография: молодой Костя в школьной форме и Зинаида Павловна с химической завивкой. Карта мира исчезла.
– Где карта?
– Какая карта?
– Карта мира. С булавками. Висела на стене.
– А, эта. Мама сказала, пылесборник. Я в кладовку убрал.
Галина пошла в кладовку. Карта лежала свёрнутая в трубочку, между лыжами и старым пылесосом. Булавок не было.
На четвёртый день Зинаида Павловна записала Артёма на кружок по шахматам.
– Мальчику надо думать учиться. А то всё в телефоне и в телефоне.
– У него секция по плаванию, – сказала Галина.
– Плавание это баловство. Вот шахматы, это голова.
– Зинаида Павловна, я решаю, куда ходит мой сын.
Свекровь подняла подрисованные брови. Удивление получилось двойным: естественное и нарисованное.
– Твой сын? А Костин?
– Наш. И решения мы принимаем вместе.
– Ну вот Костик и сказал, что шахматы хорошая идея.
Галина вышла из кухни. В коридоре её подбородок дрожал. Она прижала его ладонью, как прижимают рану, и простояла так, пока не прошло.
Костя, конечно, ничего не говорил про шахматы. Но спорить с матерью он не стал бы. Никогда не спорил. За восемь лет ни разу. Зинаида Павловна говорила, Костя кивал. Система работала без сбоев. До Галины.
На пятый день позвонила Светка. Подруга, единственная, которой Галина рассказывала всё. Светка работала бухгалтером, разводилась второй раз и называла вещи своими именами.
– Свет, она живёт у нас.
– Кто?
– Свекровь.
– Сколько дней?
– Пять.
– Труба?
– Труба. Но стояк уже починили. Я позвонила в её управляющую компанию, узнала. Работы закончили позавчера.
– Галь.
– Да.
– Заблокируй карту.
Галина молчала. За окном гудели машины. Обеденный перерыв заканчивался через семь минут.
– Свет, это же скандал.
– Скандал это когда у тебя ребёнок кашляет три месяца, а деньги на окно ушли свекрови на неизвестно что. Скандал это когда тебя выселили из собственного кабинета. А заблокировать карту это не скандал. Это граница.
Галина слушала и крутила ручку между пальцами. Ручка была синяя, с логотипом компании. Колпачок погрызен.
– Я не могу просто взять и заблокировать.
– Можешь. Вы оба владельцы счёта. Имеешь право.
– Он не поймёт.
– Он поймёт. Мужчины всегда понимают, когда деньги кончаются. До этого момента они глухие, а после очень даже слышат.
Галина засмеялась. Первый раз за пять дней. Смех был короткий и странный, как будто она разучилась.
Она сделала это в обед шестого дня. Открыла приложение, зашла в настройки карт. Их было три: её, его и общая. Общую она трогать не стала. Его карта, привязанная к его телефону, с которой шли все переводы. Галина нажала «заблокировать». Подтвердила. Готово.
Потом перевела со счёта сорок тысяч на свой отдельный, который завела три года назад и о котором Костя не знал. Туда она складывала по три-четыре тысячи в месяц. Там накопилось восемьдесят семь тысяч. Теперь сто двадцать семь.
Руки не дрожали. Это удивило. Она ожидала дрожи, учащённого сердцебиения, чего-то драматического. Но было только спокойствие, странное, плотное, как воздух перед грозой.
Она позвонила в оконную компанию и заказала замер на субботу.
Костя обнаружил в 16:43. Она видела время, потому что телефон лежал на столе экраном вверх.
– Галь, у меня карта не работает.
– Я знаю.
– В смысле знаешь?
– Я заблокировала.
Пауза. Длинная. Галина считала секунды. Досчитала до одиннадцати.
– Ты что сделала?
– Заблокировала твою карту.
– Зачем?!
– Потому что ты перевёл матери сто семьдесят тысяч с нашего общего счёта, не сказав мне. Потому что труба у неё починена три дня назад, а она всё ещё живёт у нас. Потому что ты выбросил мои булавки.
Последнее вырвалось само. Не про деньги, не про квартиру. Про булавки. Четыре города, которые они когда-нибудь увидят вместе. Которые он убрал, как мусор.
– Какие булавки, Галь? Ты о чём вообще?
– Приезжай домой. Поговорим при встрече.
Она повесила трубку и поняла, что сжимает ручку с такой силой, что колпачок треснул.
Он приехал через сорок минут. Галина уже была дома. Зинаида Павловна гладила бельё в бывшем кабинете. Настя делала уроки в детской. Артём рисовал динозавров за кухонным столом.
Костя вошёл и сразу на кухню.
– Разблокируй.
– Сядь.
– Разблокируй карту, Галина.
Он назвал её полным именем. Это случалось дважды за восемь лет. Первый раз, когда она разбила его машину на парковке. Второй раз сейчас.
– Сядь, Костя.
Он сел. Артём поднял голову от динозавров, посмотрел на отца, на мать, и тихо ушёл в комнату. Семь лет, а уже чувствует.
Галина положила перед ним распечатку. Банковская выписка за полгода. Все переводы. Суммы, даты.
– Сто семьдесят тысяч за шесть месяцев. У нас ипотека, Костя. Двое детей. Артёму нужно окно. Насте нужен репетитор по математике. Мне нужен мой кабинет.
– Это моя мать.
– Я не спорю. Но это наши деньги.
– Я зарабатываю…
– Ты это уже говорил. И я тебе скажу: я зарабатываю пятьдесят две тысячи. Я веду весь дом. Я готовлю, я вожу детей, я плачу коммуналку. Ты зарабатываешь больше. Но ты не делаешь больше.
Он откинулся на стуле. Потёр лицо руками. Щетина скребла по ладоням.
– Что ты хочешь?
– Три вещи. Первое: все переводы маме обсуждаем вместе и ставим лимит, который не вредит семье. Второе: Зинаида Павловна возвращается к себе. Труба починена, я проверила. Третье: мой кабинет возвращается. С картой.
– С какой картой?
– С картой мира. С булавками.
Он посмотрел на неё. Долго. Галина выдержала взгляд. Что-то в ней было новое, он видел, но не мог назвать. А она могла: это была женщина, которая перестала ждать разрешения.
Зинаида Павловна вышла из комнаты через минуту. Слышала, конечно. Стены в панельных домах такие.
– Костик, что происходит?
– Мам, нам надо поговорить.
– Я слышала, что она говорила. Не глухая.
Она повернулась к Галине. Глаза были мокрые, но голос ровный.
– Выживаешь меня?
– Нет, Зинаида Павловна. Но у вас есть квартира. А у меня нет другого дома, кроме этого.
– Костик, скажи ей.
– Мам…
– Скажи ей, что я твоя мать. Что я тебя вырастила одна. Что я ночами не спала, когда ты болел.
– Мама.
– Что?!
Он сглотнул. Кадык дёрнулся.
– Она права.
Зинаида Павловна села на стул. Медленно, как будто ноги отказали. Руки легли на колени, ладонями вверх. Беззащитный жест. Галина отвернулась к окну, потому что видеть это было невыносимо. Свекровь была не монстром. Она была одинокой женщиной шестидесяти трёх лет, которая не знала, куда себя деть.
Но это не значило, что Галина должна отдать ей свой дом.
Ночью Галина лежала без сна. Костя тоже не спал. Она знала по дыханию. Четырнадцать вдохов в минуту.
– Галь.
– Да.
– Я не знал про окно.
– Знал. Я говорила трижды.
– Ну… может, не услышал.
– Может.
Молчание. Кран на кухне капал. Кап. Кап.
– Я завтра маму отвезу. И сантехника вызову, чтобы она видела, что всё в порядке.
– Хорошо.
– Карту разблокируешь?
– Когда вернёшь мне кабинет. С картой мира. И когда мы вместе сядем и посчитаем, сколько можем отправлять маме без ущерба для детей.
– Ты жёсткая стала.
– Я не стала. Я всегда такая была. Ты не замечал.
Он повернулся к ней. В темноте она почувствовала его руку на своей. Тёплая, тяжёлая ладонь. Она не убрала руку. Но и не сжала.
Утром Зинаида Павловна собирала чемодан. Тот самый, с царапиной на углу и колёсиком на изоленте. Галина стояла в дверях.
– Зинаида Павловна.
– Что?
– Вы можете приходить на выходных. Дети вас любят.
Свекровь не повернулась. Продолжала складывать вещи. Халат в цветочек, герань в горшке, нож.
– Мне не нужна твоя милость.
– Это не милость. Это приглашение.
– Разница?
Галина подумала.
– Милость дают сверху вниз. Приглашение, когда хотят видеть.
Зинаида Павловна наконец повернулась. Подрисованные брови поднялись. Но не от удивления. От чего-то другого. Может, от того, что впервые за восемь лет невестка сказала ей что-то настоящее.
– Пирожки я могу по субботам привозить. Артёмка любит с яблоком.
– Любит.
– Ладно.
Она застегнула чемодан. Замок щёлкнул.
Костя отвёз мать после обеда. Галина вошла в комнату. Диван стоял у стены, тумбочка рядом. Фотография школьного Кости исчезла, Зинаида Павловна забрала.
Она открыла кладовку. Достала карту. Развернула. Четыре дырки от булавок: Барселона, Стамбул, Прага, Тбилиси.
Булавки нашлись в кармане зимней куртки. Она не помнила, как они туда попали. Может, Костя убрал туда, может, Зинаида Павловна, может, никто, и булавки сами нашли себе место.
Галина повесила карту на стену. Воткнула булавки. Четыре города. Дырки от старых проколов совпали не идеально, но почти.
Потом вытащила пятую булавку из подушечки на столе и воткнула в Калининград. Не потому что мечтала туда. А потому что это было близко, реально и она могла поехать сама, если захочет.
Она достала ноутбук с балкона, поставила на стол. Включила. Экран засветился.
В детской Артём кашлял. Замерщик окна приедет в субботу.
Костя вернулся вечером. Вошёл в комнату, увидел карту, стол, ноутбук. Постоял.
– Пятая булавка?
– Калининград.
– Почему Калининград?
– Потому что я могу.
Он кивнул. Что-то в этом ответе он понял. Или начал понимать.
На кухне никто не варил щи. Никто не резал хлеб тонкими ломтиками. Кран капал.
– Кран починишь? – спросила Галина.
– Завтра.
– Сегодня.
Он посмотрел на неё. Она не улыбалась. Но и не злилась. Стояла, прислонившись к дверному косяку, в сером свитере, с кружкой кофе из кофемашины.
– Ладно, – сказал он. И пошёл за ключом.
Галина отпила кофе. Горячий, без сахара, без гущи. Такой, как она любит.
Кран перестал капать через двадцать минут.
В субботу приехал замерщик. Молодой парень в синей куртке, с рулеткой и планшетом. Померил окно, записал, назвал сумму.
– Тридцать семь тысяч с установкой.
– Когда сможете?
– На следующей неделе.
– Делайте.
Она подписала договор на кухне. Костя стоял рядом. Молчал. Когда замерщик ушёл, сказал:
– Галь, откуда деньги?
– Мои.
– В смысле твои?
– У меня есть отдельный счёт. Три года коплю.
Он сел. Потёр затылок.
– Три года?
– Да.
– Почему я не знал?
– Потому что ты не спрашивал.
Это повисло между ними, как бельё на верёвке, мокрое и тяжёлое. Он молчал долго. Потом встал, подошёл к ней и обнял. Не нежно, не страстно. Крепко. Как обнимают, когда боятся, что человек уйдёт.
Она стояла в его руках и не шевелилась. Пахло его одеколоном и чуть-чуть машинным маслом. Знакомый запах. Но руки она не подняла.
Пока нет.
Зинаида Павловна приехала в воскресенье. С пирожками. С яблоком для Артёма, с капустой для Кости, с вишней для Насти. Для Галины она привезла банку варенья. Крыжовниковое, мутно-зелёное, в стеклянной банке с резинкой.
– Сама варила, – сказала она в дверях и сунула банку Галине в руки.
– Спасибо.
– Не за что. Я лишнего наварила, всё равно выбрасывать.
Галина поставила банку на полку. Не в шкаф. На видное место. Не потому что любила крыжовник. Потому что это было начало. Кривое, неловкое, через «всё равно выбрасывать», но начало.
Артём утащил два пирожка и убежал. Настя взяла один и сказала «спасибо, бабуль» так тихо, что Зинаида Павловна переспросила.
– Что, Настенька?
– Спасибо.
– А, ну ладно.
Она села за стол. На свой стул, не во главе. Галина заметила. И Зинаида Павловна заметила, что Галина заметила. Они обменялись взглядами. Коротко, как обмениваются два человека, которые не будут друзьями, но, может быть, научатся не быть врагами.
Костя принёс чай. Четыре чашки. Своя, жены, матери, дочери. Артёму сок.
– Мам, как квартира?
– Нормально. Трубу заварили, плитку положили. Сантехник твой толковый, спасибо.
– Это Галя нашла.
Зинаида Павловна повернулась к невестке.
– Спасибо, Галина.
Без «Галочка». Без уменьшительного. Просто имя. Как будто впервые увидела.
– Пожалуйста.
Вечером, когда все уехали и дети уснули, Галина зашла в кабинет. Карта висела на стене. Пять булавок. Четыре мечты и один реальный город.
Она открыла ноутбук. Нашла билеты в Калининград. Двадцать третье число, пятница, вылет в семь утра. Четыре тысячи двести в одну сторону.
Не купила. Пока нет. Но вкладку не закрыла.
За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, стучащий по подоконнику с тем ритмом, который Галина любила с детства. Когда-то она засыпала под этот звук в комнате у бабушки, в Туле, в доме, которого давно нет.
Она выключила свет. Экран ноутбука светился голубым. Калининград. 4 200 рублей. Вылет в семь.
Завтра надо разблокировать карту Кости. Они договорились: лимит переводов маме, пятнадцать тысяч в месяц, вместе решать, если больше. Он согласился. Не сразу, не легко, но согласился.
Она разблокирует. Но сначала допьёт кофе.
Кружка стояла на столе, рядом с ноутбуком. Белая, с трещиной на ручке, купленная в первый год их жизни здесь. Кофе остыл. Она всё равно допила.
На дне осталась капля. Она перевернула кружку и поставила на стол дном вверх.
Завтра.
А пока, ночь.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!