Ты чего сегодня домой явилась? — растеряно заявил муж с порога. Когда я прошла на кухню стало все ясно.
— Да езжайте вы домой утром, чего вам тут со мной киснуть.
Мать выставила ногу из-под пледа и пошевелила ступнёй — туда-сюда, как балерина на пенсии.
— Видишь? Ходит нога. Снимок чистый, врач сказал — трещины нет, ушиб. А ты со мной носишься, как с малым ребёнком.
— Мам, я неделю за свой счёт взяла, чтобы тебя в травмпункт возить и борщи варить. Ещё четыре дня есть.
— Так свозила уже. И борща наварила на полк, и кладовку мою перебрала — банки подписала, я теперь компот от маринада по почерку отличаю. — Она махнула рукой. — А у тебя дома муж болеет один. Сама же сказала — раскис, отлёживается. Вот и поезжай, поддержи. Чаем напои, бульон свари. А не мать сторожи, я не помираю.
— Бабушка, а у тебя котлеты вкуснее, — встряла Лиза, болтая ногами под столом.
— Слышала? Вкуснее. — Мать победно глянула на меня. — А мать тебя небось одними бутербродами кормит, по глазам вижу. Вот и поезжайте, я тут сама управлюсь.
Я усмехнулась и подцепила котлету. Спорить с матерью — что воду решетом носить.
А насчёт Олега она права. Он звонил часа два назад, перед тем как мать позвала к столу. Голос сел, с хрипотцой.
— Меня чего-то разбило, — хрипел он в трубку. — То ли отравился, то ли простыл. Знобит, голова тяжёлая. Температура тридцать семь и три. Я на завтра отгул взял, отлежусь.
— Может, мы пораньше приедем? Бульон сварю, лекарства привезу.
— Да не суетись, у меня всё есть. — Повисла пауза. — Слушай, я телефон вырублю на день. С работы названивают — заявки, склад, голову поднять не дают. Высплюсь. Так что завтра не теряй, если трубку не возьму. Просто буду дрыхнуть.
— Ладно. Лежи, восстанавливайся.
— Вот именно. Целую.
Я тогда пересказала матери в двух словах — приболел, отлёживается. С того и пошло «езжайте утром».
Та последняя фраза в трубке царапнула — не сразу, а позже, ночью, когда Лиза давно уснула, а я смотрела в потолок. «Завтра не теряй, если трубку не возьму». Восемь лет на ресепшене клиники научили меня слышать не то, что человек говорит, а то, что он обходит. «Я записан на сегодня» — а в системе пусто. «Я же оплатил картой» — а чек никто не видел. «Мне только спросить» — и на сорок минут. Люди врут уверенно, в глаза, и почти всегда прокалываются на одной лишней детали. Я ловила эти детали машинально и складывала в отдельную коробочку.
Человека знобит — он не планирует на сутки вперёд, кто и когда ему позвонит. А Олег спланировал. Будто заранее знал, что звонить будут. Но я устала за день, и мысль ушла.
Утром выехали в девять. Лиза дремала на заднем сиденье, обняв рюкзак с динозаврами. Дорога от матери — два с лишним часа, по объездной. Я вела, на светофорах по привычке набирала Олега — предупредить, что подъезжаем. Гудки. Ещё гудки. Сбрасывает.
— Мам, а почему папа трубку не берёт?
— Спит, солнышко. Болеет — вот и спит.
— А мы его разбудим?
— Тихонько зайдём. Не будем шуметь.
— А почему он трубку не берёт? — снова подала голос Лиза.
— Телефон выключил, чтоб с работы не дёргали. Я же говорила. — Я скосила глаза в зеркало заднего вида. — Спит твой папа, отлёживается.
Всю дорогу я прокручивала, что куплю по пути: лимоны, мёд, тот сироп от горла, который ему помогает. Заскочила в аптеку у поворота, потом в магазин — за курицей на бульон. Лиза выпросила себе чупа-чупс на кассе, и я не стала спорить. К дому подъехали к полудню, я загнала машину во двор, выгрузила пакеты.
Лифт, пятый этаж, своя дверь. Я повернула ключ — и услышала, как внутри что-то стукнуло. Будто кто-то резко поднялся.
Олег вышел в коридор не сразу. Секунд через десять. В футболке и трениках, волосы торчком, но глаза — слишком ясные для человека, которого ломает вторые сутки.
— Папа! — Лиза кинулась к нему, обняла.
— О, привет, мелкая. — Он погладил дочь по голове, не глядя на неё. Глядя на меня. — Ты чего сегодня явилась? Ты же на неделю поехала.
Не «как хорошо, что приехали». Не «я соскучился». А «ты чего сегодня».
— Мама на ноги встала, чего нам там сидеть. — Я расстегнула Лизе куртку. — А ты приболел, вот я и решила: приеду, поддержу. Курицу вон взяла на бульон, лимоны, мёд. Ты что, не рад?
— Рад, рад. Просто… — Он потёр шею. — Не убрано тут. Я ж лежал.
Я прошла мимо него на кухню — поставить пакеты. И остановилась.
На столе стояли две тарелки. Коробки от роллов, сложенные аккуратной стопкой. Два бокала. И бутылка вина — не наша обычная, которое мы берём по акции с жёлтым ценником, а тёмная, с золотой этикеткой, дорогая; такую Олег в жизни сам не выбрал бы, он белое полусладкое от красного сухого на вкус не отличал. Рядом — салфетки, скомканные.
А на одном бокале, на самом краю, отпечаток. Полукруг помады. Тёмно-красной.
Я смотрела на этот полукруг и не могла отвести глаз. Потом медленно повернулась.
Олег стоял в дверях кухни. Растерянный, с тем самым напуганным взглядом, какой бывает у человека, которого взяли с поличным и он лихорадочно ищет, что соврать.
— Это Андрей заезжал, — выпалил Олег, не дожидаясь вопроса. — С работы. У него день рождения сегодня, привёз роллы, мы посидели часок, и он ушёл. Я ж говорю, не убрано.
— Андрей, — повторила я и кивнула на стол. — А помада на бокале откуда? Андрей красится?
Олег моргнул. Раз, другой.
— Так это… бокал, может, старый. С прошлого раза стоял.
— С какого прошлого раза? Я перед отъездом всю посуду перемыла и убрала.
— Ну так он с сестрой заезжал. Я-то не пил почти, мне с температурой нельзя. Это они вдвоём посидели. — Он повысил голос, кивнул в сторону комнаты, где Лиза уже устраивалась с планшетом. — Слушай, не начинай при ребёнке, а? Человек болеет, а ему допрос с порога.
Болеет. Я посмотрела на его ясные глаза, на румянец вместо бледности, на руки, которые не дрожали. За восемь лет на ресепшене я видела сотни людей, которые «температурили» и корчились от «острой боли» ровно до той секунды, пока им не отказывали в больничном или в очереди без записи. Потом боль проходила сама, и человек бодро шёл к выходу.. Олег выглядел ровно так же.
— Хорошо, — сказала я спокойно. — Я с дороги, пойду в душ ополоснусь. А ты ложись, болеешь же вроде. Или уже нет? Потом бульон сварю, чаю с лимоном сделаю.
Он явно ждал не этого. Думал, вцеплюсь, начну кричать — а тогда можно красиво уйти в оскорблённого. Но я улыбнулась, и он растерялся ещё больше.
Я заглянула к дочери — та уже залипла в свой планшет, ноги калачиком.
— Лиз, я в душ, потом обедать. Руки помой перед едой.
— Угу, — не отрываясь от экрана.
А дальше началось интересное. Сквозь шум душа из кухни доносилось то, чего там отродясь не водилось: звон посуды, плеск воды в раковине, шуршание пакета. Мой муж, у которого за полгода тарелку в раковину не допросишься отнести, мыл бокалы. Сам. Потом я услышала, как хлопнула входная дверь — он понёс мусор. Коробки от роллов, скомканные салфетки, бутылку. Всё, что час назад стояло на столе уликой.
Человек, которого ломает вторые сутки, не выносит мусор бегом. Человек заметает.
Я не стала ни мешать ему, ни что-либо выяснять — потому что сама ещё не понимала до конца, что здесь происходит. Но одна догадка уже не отпускала. Она вела к самому плохому — к тому, чего я все эти годы боялась больше всего.
Вечер прошёл тихо. Олег изображал слабость, я изображала, что верю. Лиза рассказывала про бабушкиных котов. Легли спать, он отвернулся к стене и засопел — то ли и правда уснул, то ли очень старался.
Утром Олег ушёл на работу — отгул он брал на один день. Я взялась менять постельное. Стянула простыню, наклонилась взбить подушки — и заглянула под кровать с его стороны.
Там, у самой стенки, лежал подарочный пакет. Плотный, чёрный, с тиснёным золотым вензелем — такие дают в парфюмерных, где одна коробочка стоит как моя смена. Внутри — атласная ленточка и картонная вставка с гнездом, из которого вынули флакон. Духи там были явно дорогие — и явно не мои, и не для меня. Сам флакон унесли, а пустая упаковка завалилась под кровать и осталась.
Я держала пакет в руках, когда Олег вернулся за забытым телефоном.
— Это что? — спросила я ровно, без нажима.
Он скользнул взглядом по пакету. Лицо сначала побледнело, потом пошло красными пятнами. Он затроил, и его понесло:
— А, это… на работе скидывались. Бухгалтерше нашей юбилей, духи дарили. Я пакет домой принёс, чтоб от Лизы спрятать, она вечно лезет. Хотел выбросить, забыл.
— Под нашу кровать спрятал. От Лизы.
— Ну а куда? — Он уже злился, и злился правильно, по схеме. — Слушай, ты чего? Ты мне что, не доверяешь? Я с температурой, работа на мне вся, а ты по дому шаришь, как следователь, и в чём-то меня подозреваешь. Спасибо, дорогая.
Ловко. В одну секунду перевёл стрелки: уже не он прячет чужие духи под кроватью, а я — плохая жена, которая роется в его вещах. Лет десять назад я бы и правда начала оправдываться.
— Доверяю, — сказала я и положила пакет на тумбочку. — Просто спросила.
Он схватил телефон и ушёл, хлопнув дверью так, как не хлопают ослабевшие от температуры люди.
Я домыла полы, покормила Лизу, села с чаем и пустым пакетом перед собой. В голове уже укладывалась картинка, не хватало одной детали. Деталь явилась сама — в начале третьего в дверь позвонили. Без предупреждения, как всегда.
На пороге стояла Тамара Викторовна с пирогом. Свекровь вплыла в прихожую, чмокнула воздух у моей щеки и тут же повысила голос в сторону комнаты:
— Лизонька, бабушка пришла! Ты где, моя хорошая?
— Привет, баба Тома, — донеслось из комнаты. Лиза выглянула, помахала и снова уткнулась в планшет — мультик был важнее.
— Совсем в этот экран ушла, — вздохнула свекровь, разуваясь. И с ходу запела про золотого сына.
— Как Олежек? Приболел, бедный, мне звонил. Ты уж его пожалей, он же на работе горит, всё для семьи. Не каждый муж так упахивается — всё в семью тащит, себя не жалеет.
— Жалею, конечно, — кивнула я, будто соглашаясь, и поставила чайник.
— И людям помогает, заметь. — Она уселась, отрезала себе пирога. — Помнишь Зою, соседку мою? Дочка у неё, Карина, развелась, осталась ни с чем. Я Олежека и попросила: помоги, мол, Зоя — соседка моя, мы с ней сто лет дружим, неудобно отказать. Он и пристроил её месяц назад к себе в фирму, словечко замолвил. Зоя теперь не нарадуется, всё благодарит. Говорит, отблагодарю вашу семью, чем смогу.
— Да вы что? — Я подняла брови, будто слышу впервые. — А мне Олег и не говорил ничего.
— Так замотался, наверное. — Свекровь махнула рукой. — Ты ж знаешь, у него работы невпроворот, голову поднять некогда. До разговоров ли.
— Ну да, ну да, — кивнула я.
А про себя думала, что эта история явно чем-то пахнет. И пахнет нехорошо.
Я разливала чай и считала. Месяц назад у Олега резко «поменялся график». Появились вечерние заявки, авралы на складе, телефон, который теперь жил с ним в ванной. Месяц назад он стал опаздывать так, будто работа удвоилась за одну ночь.
А оказалось — не работа удвоилась. Просто в фирме появилась Карина.
— Хорошая девочка? — спросила я, подвигая свекрови варенье.
— Чудесная. Молодая, симпатичная, обходительная. — Тамара Викторовна откусила пирог. — Олежек говорит, прижилась хорошо. Вот видишь, какой у тебя муж. А ты иногда на него волком смотришь.
Я смотрела на свекровь и понимала: она только что, с улыбкой и пирогом, выдала мне последний кусок пазла. Сама того не зная.
Тамара Викторовна посидела ещё минут сорок — допила чай, добила пирог, рассказала про свою поясницу и Зоину рассаду — и уехала, довольная собой. А я осталась со своей арифметикой и пустым пакетом из-под духов в голове.
Вечером Олег пришёл раньше обычного. Не задержался ни на минуту — впервые за месяц. Притащил Лизе киндер, мне — букет хризантем из ларька у метро, сел ужинать тихий, заглядывающий в глаза. Так ведёт себя человек, который чует, что земля под ним уже поехала, и пытается подоткнуть одеяло, пока не накрыло.
Поужинали. Лиза ушла к себе — у неё там был недосмотренный мультик и целая коробка фломастеров. Мы остались на кухне вдвоём.
— Слушай, — сказала я, отставив чашку. — Давай позвоним Андрею, поздравим с днём рождения. Неудобно как-то: человек вчера к нам заезжал, а я даже слова доброго не сказала.
Олег замер с вилкой в руке.
— Зачем сейчас звонить? Поздно уже.
— Полвосьмого. Не поздно. — Я кивнула на его телефон, лежавший рядом с тарелкой. — Вон твой, бери и набери. Номер-то есть, вы ж коллеги.
Олег уставился на телефон так, будто это была не трубка, а раскалённая сковородка. Не двинулся.
— Да чего я ему названивать буду на ночь глядя…
— Тогда я сама наберу, с твоего. — Я потянулась к его телефону.
— Не надо. — Сказал быстро, накрыл телефон ладонью. И всё. На этом, собственно, всё и кончилось.
Ему не нужно было ничего объяснять. По лицу — серому, опавшему, по тому, как он убрал руку и ссутулился на табурете, — было видно: он понял, что я сложила картинку целиком. И сложила правильно. Никакого дня рождения. Никакого Андрея. Никакой сестры.
— Дорогие духи, — сказала я негромко. — Ты мне за восемь лет ни разу таких не подарил. Ни на одну годовщину. А Карине, значит, можно. И привёл её сюда. В наш дом, где спит твоя дочь. Знаешь, как это противно?
— Какая ещё Карина? — Он потёр лицо. — Ты накрутила себе, всё не так, как ты думаешь.
— Не надо делать вид, что не знаешь, про кого я. — Я смотрела на него спокойно. — Дочь соседки твоей матери. Которую ты месяц назад пристроил к себе в фирму. С тех самых пор у тебя и «завал на складе» начался. Я не такая дура, чтобы закрыть на всё глаза, Олег. А ты так наследил, что мне и проверять-то ничего не пришлось. Бокал с помадой. Вино, которое ты сам бы в жизни не выбрал. Дорогая упаковка от духов под нашей кроватью. Телефон в ванной. Болезнь, которая понадобилась тебе ровно на тот день, когда мы с дочкой уехали. Чтобы было где развлечься без помех. Я ничего не выпытывала. Ты сам всё разложил.
Он молчал секунду, потом сменил тон — голос потеплел, заискивающий.
— Давай не будем рубить сгоряча. У нас ребёнок, ипотека. Давай сядем, поговорим спокойно, ради Лизы.
— Ради Лизы. — Я усмехнулась. — А когда ты сажал чужую женщину за этот стол — вот за этот, где Лиза ест кашу по утрам, — ты о Лизе думал? Когда врал мне в трубку про температуру? Тогда ради кого старался?
— Слушай, ну хватит. — Он махнул рукой, привычно, как отмахиваются от назойливого. — С тобой бесполезно разговаривать. И не начинай при ребёнке, она в соседней комнате.
— При ребёнке? — Я встала. — Это ты привёл свою бабу в дом, где спит твоя дочь. А я просто вернулась на день раньше и всё увидела.
Он открыл рот, но я уже не слушала.
— Собирай свои пожитки. Сегодня переночуешь у матери — она тебя любит, она утешит. Остальные вещи заберёшь позже, спишемся.
— Ты серьёзно меня из дома выставляешь? — Он привстал. — Это и моя квартира тоже! Ты всё себе напридумывала, накрутила. Потом ещё пожалеешь, помяни моё слово. Нельзя же так, с порога, всё на корню рушить, не разобравшись.
— Я уже давно разобралась, Олег. — Я открыла ящик, достала папку с документами по ипотеке — я всегда знала, где что лежит. — Это ты до сих пор поверить не можешь, что попался, как пятилетний пацан. Про квартиру поговорим отдельно, с юристом. Завтра я подаю на развод. И на алименты, всё по закону. Ты своими руками загнал себя в яму — тебе из неё и выбираться. Нас с дочкой это уже не касается.
— А квартира? — Он зацепился за это, как утопающий. — Мы её вместе платим!
— Платим вместе, верно. Поэтому просто так ты отсюда долю не вынесешь, и я тебя на улицу без копейки не гоню. — Я говорила ровно, будто разбирала спорный счёт на ресепшене. — Либо мы её продаём, гасим остаток банку, остальное делим пополам. Либо я выкупаю твою часть — поговорю с банком, возьму, если надо, юриста, пересчитаю платёж на себя. Как выйдет — пока не знаю. Знаю одно: мы с Лизой остаёмся, а ты съезжаешь.
Олег постоял ещё, ожидая, что я смягчусь, отыграю назад, как бывало. Но я просто смотрела на него — и он, наконец, пошёл в комнату за сумкой.
Через двадцать минут дверь за ним закрылась. Я заперла на оба оборота.
Из комнаты выглянула Лиза.
— Мам, а папа куда пошёл на ночь?
— К бабе Томе. Ей там помощь нужна. — Я погладила её по голове. — Иди дорисовывай, а я пока постелю. Скоро приду, почитаем на ночь.
Она кивнула и убежала. Семь лет — ещё веришь, что взрослые знают, что делают.
Я постояла в тихой кухне. На столе — увядающие хризантемы из ларька. Взяла их, хотела выбросить, но передумала, поставила в банку с водой. Не цветы виноваты. А что дальше будет с квартирой, с разводом, с разделом — я пока не знала в точности. Но впервые за этот месяц я знала точно одно: врать мне в этом доме больше никто не будет.