— Ты изменял мне за моей спиной, а свекровь тебя покрывала? Теперь я разрушу вашу идеальную семейку!.
— Снова физиономия, будто ты диссертацию по моральному разложению защищаешь, а я — наглядное пособие? — Сергей брезгливо сморщился, даже не отрывая взгляда от ленты новостей в планшете, где мелькали курсы валют и чьи-то разводы.
Марина замерла у плиты. В руке — деревянная лопатка, которой она только что мешала соус «болоньезе». В висках застучало. Ей потребовалось ровно четыре секунды, чтобы взять себя в руки и не запустить этой лопаткой ему в переносицу. Она медленно, почти ритуально опустила кухонный прибор на подставку, вытерла руки о передник и только потом повернулась. Голос звучал глухо, словно из-под толщи воды.
— А ты снова в образе «оскорбленного короля жизни», которому все должны просто по факту его существования. Прости, что дышу в твоем присутствии, Ваше Величество.
Сергей хмыкнул, лениво поскреб щетинистый подбородок и, не вставая с насиженного угла дивана, потянулся за бутылкой минералки. На нем красовалась футболка с логотипом дорогого бренда — подарок Марины на прошлый Новый год. Она тогда полночи простояла в очереди на распродаже в «Цветном», чтобы урвать эту тряпку. Теперь эта футболка казалась ей символом всего унижения, которое она глотала годами. Он ведь даже не поинтересовался, хватило ли ей на нее денег с ее учительской ставки.
— Слушай, а чего ты такая заведенная, психологиня доморощенная? — Сергей зевнул, прикрывая рот ладонью. — Тебе что, давление подскочило или гормоны опять барахлят? В твоем возрасте это уже климаксом попахивает.
Внутри у Марины что-то оборвалось с тонким, едва уловимым звуком, похожим на лопнувшую гитарную струну. Как он мог? Как он смел с таким быдловатым изяществом обесценивать всё: её усталость, её вклад в этот дом, её пресловутые «гормоны», которыми он привык прикрывать любую свою хамскую выходку. Ведь она прекрасно помнила, откуда растут ноги у этого упаднического настроения. Помнила тот вечер, когда он вернулся за полночь, пропахший не просто алкоголем, а сладковато-приторным парфюмом, и заявил, что «помогал новой сотруднице грузить коробки в багажник, случайно прижались». Случайно. Господи, какая пошлая, избитая ложь.
— Кстати, о работе, — Марина взяла со стола нож и машинально начала крошить зелень. Движения были плавными, но глаза — стальными. — Ты ведь вчера снова заезжал в головной офис? К Алине, да? Говорил, там аврал с квартальным отчетом. Или аврал у вас был в другом месте? У неё, кажется, новая квартира с видом на Москва-реку. Там, наверное, очень удобно «отчитываться», правда?
Он резко выпрямился, отложил планшет и посмотрел на неё с той особой смесью презрения и снисхождения, которая вырабатывается у мужчин, привыкших к безнаказанности.
— Ты совсем больная? У тебя мания преследования. Тебе лечиться надо, я серьезно. Зациклилась на своих фантазиях и портишь мне вечер.
— У меня не фантазии, Сережа, — она подняла на него глаза, полные холодной, вымороженной ясности. — У меня есть обоняние. И зрение. От тебя за версту несет её дешевым мускусом. Это не парфюм, это химическая атака под названием «вокзальная шлюха». И помада на воротнике твоей рубашки — это не след от пончика с джемом.
Дверь в гостиную скрипнула именно в тот момент, когда напряжение достигло точки кипения. Вошла Галина Петровна — свекровь. Женщина с лицом отставного полковника МВД и замашками инквизитора. Она приехала «погостить на денек» и застряла уже на две недели, методично превращая жизнь невестки в филиал ада. В одной руке она держала чашку с блюдцем, в другой — вчерашнюю газету.
— Это что за децибелы? — прокуренным басом осведомилась Галина Петровна, тяжело опускаясь на табурет. — Я вас через монолитные стены слышу. Совсем стыд потеряли. Марина, ты бы мужа не пилила, а накормила сначала. Мужчина голодный, изможденный весь, работает как вол, а ты его с порога — в штыки. Это не по-женски.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Вот он, классический тандем. Сын и мать. Всегда заодно. Всегда против неё.
— Прекрасно, — она отложила нож и обернулась к свекрови. — Он не работает как вол. Он развлекается как мажор. И вы это прекрасно знаете, Галина Петровна. Весь город знает про его похождения, кроме вас.
Галина Петровна замерла. Блюдце предательски звякнуло о столешницу.
— Ты что такое говоришь, дрянь?! — прошипела она, подаваясь вперед.
— Я говорю правду, — отчеканила Марина, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе гортани. — Хватит покрывать его измены. Или вы сами ему этих баб поставляете, чтобы сыночек не скучал?
Это было слишком. Сергей подскочил с дивана стремительно, как сжатая пружина. В два шага он пересек кухню и мертвой хваткой сдавил Маринино плечо, притянув её к себе рывком.
— Ты вообще берега попутала? — зашипел он ей в лицо, брызгая слюной. — На мать пасть открывать вздумала? Ты кто здесь? Букашка, которую я из общаги вытащил!
— Отпусти, — голос Марины не дрогнул, хотя боль стреляла в лопатку. Она дернулась и высвободилась, едва не упав на открытую дверцу духовки. — Руки убрал. Ты не мужик, Сережа. Ты гниль в статусных шмотках. А мамаша твоя — старая гарпия, которая высидела змееныша.
Размах был короткий. Галина Петровна, побагровев до корней крашеных волос, влепила невестке такую затрещину, что та отлетела к холодильнику. Марина не издала ни звука. В голове зазвенело, на нижней губе выступила капелька крови, смешавшись со вкусом соли. Она обвела взглядом эту пару. Он — тяжело дышащий, с победоносным оскалом. Она — величественная в своем гневе, с дрожащим вторым подбородком. И оба — чужие. Абсолютно, тошнотворно чужие.
— Я подаю на развод. И на раздел имущества. Сегодня же, — тихо, но так отчетливо, что каждое слово упало, как ледяная дробь на кафельный пол. — С меня хватит.
Она вышла в прихожую, не оборачиваясь. Схватила с вешалки первую попавшуюся ветровку, нашарила ногой кеды, не развязывая шнурков, вбила ступни внутрь. Рюкзак, в который она машинально сунула ноутбук и паспорт, болтался за спиной. В коридоре она достала телефон и дрожащими, непослушными пальцами набрала сестру.
— Лиза? Привет. Можно я приеду? Прямо сейчас. Насовсем. Только никому ни слова. Особенно этой семейке. Если они позвонят — ты на даче, на дне колодца, где угодно. Я все объясню.
Спускаясь по лестнице пешком (ждать лифт не было сил), она не плакала. Слезы высохли где-то внутри, оставив после себя соленую корку пустыни. В ушах еще стоял грохот собственного пульса, когда она вышла на улицу и вдохнула сырой вечерний воздух.
Сергей тем же вечером не вернулся домой. Галина Петровна сидела на огромной, безупречно чистой кухне, где теперь витал лишь запах её одиночества и пригоревшего масла. Она грызла соленые сухарики и запивала их холодным чаем. Её лицо не выражало ни грамма раскаяния. Только брезгливую досаду. Она смотрела на свое отражение в черном стекле выключенной духовки и думала о том, что Маринка всегда была паршивой овцой в их стаде. Училка с амбициями, которая возомнила себя хозяйкой жизни.
Чувствуя неприятную тяжесть под ложечкой, она набрала номер сына. Тот не отвечал. Сброс.
«Ну и черт с тобой, — подумала она беззлобно, почти равнодушно. — Сам заварил кашу, сам и расхлебывай. Я тебя рожала не для того, чтобы ты из-за каждой юбки мне нервы трепал».
Повинуясь какому-то странному импульсу, она полезла в ящик стола, где Сергей обычно хранил счета и всякий бумажный хлам. Ей нужна была квитанция за коммуналку, которую Марина, как назло, не оплатила перед уходом. И там, среди договоров с мобильным оператором, она наткнулась на ксерокопию авиабилета. Билет был выписан на имя некоей «Веры Ш.», рейс до Сочи, дата — прошлые выходные.
— Ну, конечно, — прошептала она сама себе. — «Курортный роман» с продолжением.
Глаза её хищно сузились. Она вспомнила, что где-то в телефоне сына (код разблокировки она подсмотрела сто раз) мелькал контакт «Веруша — сочная». Не церемонясь, она схватила свой старенький кнопочный телефон и набрала сохраненный в памяти номер, который переписала когда-то из паранойи, чтобы контролировать круг общения обожаемого сыночка.
Гудки шли долго. Наконец, трубку сняли.
— Алло? — голос был молодым, нагловатым, с растянутыми гласными.
— Вера? Это Галина Петровна, мать Сергея, беспокою, — свекровь постаралась придать голосу максимум металла. — Мать того самого кретина, с которым вы спали в его семейной квартире, пока его жена пахала в две смены, обучая дебилов из ПТУ.
На том конце повисла пауза. Потом раздался смех — переливчатый, совершенно не испуганный.
— О-о-о, Галина Петровна! Собственной персоной! А мне о вас рассказывали. Это вы та самая церберша, которая думает, что сыночку сорок лет, а у него еще молочные зубы не выпали?
— Ты мне тут рот не затыкай, — прошипела Галина Петровна, чувствуя, как подскакивает давление. — У меня к тебе деловое предложение. Двести пятьдесят тысяч рублей. Наличными в конверте. Сейчас. Ты исчезаешь из жизни моего сына. Забываешь его номер, адрес и как его зовут.
— Всего двести пятьдесят? — Вера присвистнула. — Мадам, вы отстали от жизни. Ваш Сереженька мне за один уик-энд больше на карту кидает. Он — моя дойная корова. С какой стати мне избавляться от такого золотого гуся?
— Не прибедняйся, шалава. Бери, что дают. Или я тебе такую жизнь устрою…
— Тетя Галя, давайте без угроз, — голос Веры стал жестким, деловым. — Вы правда думаете, что я вас боюсь? Мы с Сережей вместе над вами смеемся. Знаете, как он вас называет? «Старая ведьма с декретом». И знаете что? Я никуда не исчезну. Более того, я найду вашу сладкую невесточку, эту забитую Марину, и покажу ей очень интересное видео. Да-да, то самое, где ваш сынок ублажает меня прямо на вашем антикварном комоде в гостиной, пока вы думаете, что он на совещании. Думаете, почему он камеру в доме установил? Для безопасности? Ага, для безопасности наших с ним развлечений. Привет, тетя Галя.
В трубке раздались короткие гудки. Галина Петровна стояла, словно оглушенная взрывной волной. Лицо её побелело, губы затряслись. Она, шатаясь, прошла в спальню сына и, не разуваясь, рухнула в его компьютерное кресло. Повинуясь неясному инстинкту, она ввела пароль на его планшете. Тот самый: «мамуля123». Открыла папку с синхронизацией файлов.
Там было три видеофайла. Датированных прошлым месяцем.
Она открыла первый и тут же отшатнулась, будто от удара током. На весь экран, в высоком разрешении, транслировалось то, что не должна была видеть ни одна мать. Сцена, полная грязных подробностей, животной страсти и чего-то такого, от чего у Галины Петровны перехватило дыхание. Вера была там. И Сергей. И этот диван. И этот комод. Все, что она наживала годами, теперь было запятнано, загажено этим предательством.
— Господи, — выдохнула она в пустоту, сжимая виски руками. — Неужели я породила этого морального урода?
В дверь позвонили. Звонок был длинным, требовательным.
Она, как сомнамбула, прошлепала в прихожую и распахнула дверь. На пороге стояла Марина. Без косметики, в той самой мятой ветровке, но с прямой, как натянутый трос, спиной. Взгляд — спокойный, почти рассеянный. Как у человека, который перешел болевой порог и больше ничего не чувствует.
— Мне только что звонила Вера, — вместо приветствия сказала она, переступая порог без приглашения. — Хотела встретиться, чтобы «посмотреть мне в глаза». Сказала, что вы пытались её купить за жалкие гроши. Решили сэкономить на моем унижении, Галина Петровна? Или вы до последнего думали, что я так и останусь слепым кротом, который не видит, в каком дерьме копается?
Галина Петровна молча отступила вглубь коридора, словно приглашая невестку на поле боя. Она пыталась нацепить на лицо привычную маску высокомерия, но та трескалась по швам.
— Ты ничего не понимаешь, девонька. Это не твоего ума дело. В каждой семье свои скелеты. Мужику нужно расслабляться. Это физиология. Главное, что он семью не бросает.
Марина подошла ближе. Она не кричала. Она говорила почти шепотом, но от этого шепота у свекрови мороз пошел по коже.
— Нет, это вы ничего не понимаете. Всю жизнь. Вы вырастили морального калеку, который привык брать, не спрашивая, и гадить там, где живет. И вы, вместо того чтобы выпороть его, как паршивого пса, вылизывали его дерьмо, чтобы не запачкался ковер. Вы не мать. Вы — тюремщик, и сами же сидите в этой тюрьме.
Галина Петровна подняла трясущуюся руку, явно намереваясь повторить сцену с пощечиной, но Марина перехватила её запястье в воздухе. Сжала крепко, сухо, давая понять, что прежней покорности больше нет.
— Не советую. Я ведь теперь могу и ответить, — Марина отпустила её руку, и та безвольно упала вниз. — Мы с вами квиты, Галина Петровна. Вы мне испортили жизнь, я вам сейчас испортила вечер. Только моя порча заживет, а ваша, — она кивнула в сторону темной спальни, где гудел планшет, — останется с вами навсегда.
Уже взявшись за ручку входной двери, чтобы уйти, Марина обернулась через плечо. Её профиль четко вырисовывался в полумраке прихожей.
— И да. Скажите своему сыночку, чтобы готовил документы. Если через неделю у меня не будет доли в этой квартире, я сливаю видео в интернет. С его карьерой, репутацией и вашим драгоценным «положением в обществе» будет покончено. У меня больше нет ни жалости, ни страха. Прощайте.
Марина ушла, тихо прикрыв за собой дверь, оставив Галину Петровну в гулкой, звенящей тишине. У старухи подкосились ноги, и она сползла по стене вниз на пуфик для обуви. В кармане халата завибрировал телефон Марины. Но Галина Петровна этого уже не знала. На экране у Марины в этот момент высветилось сообщение от неизвестного абонента:
«Если ты правда хочешь понять, в какую историю ты попала, и кто такая Вера на самом деле — приходи завтра в кафе „Витязь“ в 13:00. Заказ на имя Кира. Одна. И выключи диктофон».
**Свидетель обвинения**
В кафе «Витязь» было мрачно, как в предбаннике вокзального туалета. Пахло дешевым кофе из пакетиков «три в одном», прокисшей капустой и сыростью. За дальним столиком, под чучелом фазана с облезлым хвостом, сидела девушка. На вид — чуть за двадцать, не больше. Крашеная в пепельный блонд, с пирсингом в носу и уставшими, совершенно старушечьими глазами. Это была Кира.
Когда Марина вошла, сжимая в руке связку ключей так, что зубцы больно впивались в ладонь, девушка лениво махнула рукой. На ней был растянутый свитер, скрывающий фигуру, и дешевые кеды на босу ногу. Марина села напротив.
— Ты не Вера, — вместо приветствия констатировала она. — Я видела фото. Ты — кто?
— Я — та, кого твой муженек и его подстилка кинули три года назад, — голос у Киры был прокуренным, низким, с хрипотцой. — Вера меня подставила по полной программе. Мы дружили. Я думала, что дружили. А она увела у меня парня, квартиру и оставила с долгами. Я полтора года судилась. Бесполезно. У Веры везде связи, а нотариус, который заверял липовые договоры, вообще оказался её отчимом. Так что, давай без прелюдий. У нас с тобой один враг. Ты хочешь вернуть свое, я хочу, чтобы Вера села. Если мы объединимся, у нас появится шанс.
Марина смотрела на эту девушку, на её обкусанные ногти, на нервно подрагивающее веко, и чувствовала странное, тошнотворное родство. Вот она — сестра по несчастью. Такая же жертва красивой жизни и лживых обещаний.
— Что за схема? — спросила Марина, отодвигая грязную чашку, которую поставил перед ней сонный официант.
— Стандарт, — Кира нервно закурила, даже не спросив разрешения. — Сначала втираются в доверие. Потом Вера заводит роман с мужиком. Потом они убеждают жену вложить деньги в «супервыгодный проект». Или, как в твоем случае, подделывают документы на переуступку недвижимости. У Веры есть свой человек в регистрационной палате, свой нотариус, даже свой участковый. Это целая ОПГ. Но ахиллесова пята у них — это сам нотариус. Его фамилия Игнатьев. Он старый, жадный и очень боится за свою шкуру. Если его прижать фактами, он сдаст всех. И Веру, и Сергея. У меня есть список потерпевших. Нас трое. Ты будешь четвертой.
— Что ты хочешь взамен? — Марина прищурилась. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
— Мне нужны деньги на адвоката и показания. Ты, как я понимаю, теперь тоже на мели? — Кира криво усмехнулась. — Тогда слушай сюда. Мы идем к твоей свекрови. Да-да, к этой старой грымзе. У неё, как у бывшего главбуха завода, должны быть связи в банках. И, что важнее, у неё есть несгораемый запас налички, который она прячет от сына. Нам нужно убедить её профинансировать войну. Против собственного сына. И я знаю, как это сделать.
Вечером того же дня они сидели втроем на кухне Галины Петровны. Свекровь выглядела так, будто постарела на десять лет за одни сутки. Она больше не хамила. Она слушала. Кира, словно заправский следователь, выкладывала на стол распечатки, скрины переписок, копии каких-то приказов.
— Ваш сын, Галина Петровна, не просто изменял жене, — чеканила Кира, тыкая пальцем в бумаги. — Он заложил вот эту квартиру. По поддельной доверенности. Вы живете на пороховой бочке. Еще пара месяцев, и коллекторы вышвырнут вас на улицу. Я узнала это случайно: Вера хвасталась в чате, что скоро станет хозяйкой трешки в центре.
— Врешь! — Галина Петровна стукнула кулаком по столу, но в её глазах плескался животный ужас.
— Проверьте, — спокойно парировала Марина. — Поднимите документы. Позвоните в банк. Вы же умеете это делать. Вы же всю жизнь контролировали каждый чих. Вот и проконтролируйте.
Пока старуха, надев очки, вглядывалась в мелкий шрифт банковской выписки, Марина и Кира молча ждали. И когда плечи Галины Петровны опустились, а из груди вырвался хриплый, похожий на стон выдох, Марина поняла: лёд тронулся. Прозрение было страшным. Её сын, её ненаглядный Сереженька, ради которого она была готова перегрызть глотку любой невестке, просто-напросто пустил её под откос. Он заложил не просто квартиру — он заложил её, родную мать.
— Что нам делать? — прошептала Галина Петровна, и впервые в её голосе не было ни грамма высокомерия, только старческая беспомощность.
— Вытаскивать козыри из рукава, — ответила Марина. — У вас есть знакомый юрист, который специализируется на мошенничестве. У меня есть диктофонная запись разговора с Сергеем, где он признается в подделке подписи. У Киры — прямые доказательства сговора Веры с нотариусом. Мы объединяем наши «активы» и наносим удар первыми.
Следующая неделя напоминала подготовку к военной спецоперации. Галина Петровна, скинувшая с себя личину домашнего тирана, вдруг превратилась в жесткого, циничного тактика. Она нашла бывшего коллегу — полуседого адвоката с лицом алкоголика и мозгами шахматного гроссмейстера. Именно она придумала приманку: через третьих лиц Вере была слита информация, что свекровь готова пойти на «мировую» и выкупить у неё поддельные права на квартиру за крупную сумму, чтобы только замять скандал.
Вера клюнула. Как крупная хищная рыба, она почуяла запах легких денег. Встречу назначили в том же самом кафе «Витязь», словно насмехаясь над убожеством декораций. Но в этот раз Марина не пришла туда как просительница. Она пришла как охотница.
Вера опоздала на пятнадцать минут. Эффектная, в леопардовом пальто и лаковых сапогах, она вплыла в прокуренный зал, источая волны самодовольства. Увидев за столиком не только Галину Петровну, но и Марину с Кирой, она на мгновение запнулась, но быстро взяла себя в руки.
— О, да тут целый гадюшник, — ухмыльнулась она, снимая перчатки. — Решили задавить меня массой? Не выйдет. У меня каждая бумажка заверена, а у вас — ничего, кроме бабских истерик.
— Ты ошибаешься, милочка, — Галина Петровна пододвинула к ней папку. — Вот выписка из ЕГРН. Квартира под арестом. Суд наложил обеспечительные меры по заявлению Марины.
— Это временно, — фыркнула Вера, но румянец на её щеках стал ярче.
— А это — копия заявления в Следственный комитет на гражданина Игнатьева, твоего нотариуса, — добавила Кира, подкладывая еще один лист. — Он уже дает показания. Сдает тебя с потрохами. А еще он рассказал очень интересную вещь про схему отъема жилья у пенсионеров в Раменском. Тянет на «группу лиц». Тянет на реальный срок, Верочка.
Марина встала и, упершись ладонями в стол, нависла над соперницей. Она видела, как в глубине её зрачков зарождается паника, которую та отчаянно пытается скрыть за бравадой.
— Ты думала, что мы овцы, Вера? — голос Марины звучал ровно, без гнева, но именно это спокойствие было самым пугающим. — Но даже овцы, если их загнать в угол, начинают кусаться. И знаешь, что самое смешное? Овцы сбиваются в стадо. А ты — одна. Сережа тебя сольет при первой же угрозе его шкуре. Он даже мать родную предал, неужели ты думаешь, что он будет защищать тебя?
— Ты блефуешь, — прошипела Вера, но её голос сорвался на визг.
— Нет, не блефую, — Марина выпрямилась и достала из сумки телефон. — Прямо сейчас мой адвокат подает гражданский иск о признании сделки ничтожной. Мы приобщили к делу флешку с видео из твоей личной переписки в «Телеграме». Да, Кира постаралась. Там все твои схемы, все обсуждения «лохов», включая меня. Так что советую тебе позвонить своему подельнику Сергею и сказать, что игра окончена.
Повисла тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины за стойкой. Вера медленно обвела взглядом трёх женщин, стоящих перед ней единым фронтом. Старуха с ледяным сердцем. Преданная жена с несгибаемой волей. И брошенная когда-то подруга с жаждой мести. Она поняла, что проиграла. Не суду, не закону — этим трем фуриям, которых она сама же и создала.
Вера молча встала и, не попрощавшись, пошла к выходу. Но на полпути обернулась.
— Сережа говорил, что ты тряпка, — бросила она через плечо, обращаясь к Марине. — Ошибся. Ты — гиена.
— Собака лает — караван идет, — тихо, но отчетливо произнесла Галина Петровна. — Убирайся, дрянь. И передай моему сыну, чтобы больше не звонил. Я от него отказываюсь.
Когда дверь за Верой захлопнулась, три женщины еще долго сидели молча. Война была окончена. Потрепанное чучело фазана равнодушно взирало на них с высоты своих облезлых крыльев.
Был уже час ночи, когда Марина, вернувшись во временное жилье сестры, налила себе чаю и открыла ноутбук. На почту упало письмо от адвоката: «Сергей подписал соглашение о передаче вам 50% квартиры. В обмен просит не возбуждать уголовное дело. Жду указаний».
Телефон завибрировал. Звонил он. Сергей. Голос был чужим, сдавленным, каким-то простуженным.
— Довольна? — прохрипел он в трубку. — Разрушила всё. Семью, карьеру, мои отношения с матерью.
Марина усмехнулась. Эта усмешка была горькой, как хина. Она подошла к окну, глядя на мокрый асфальт, блестящий в свете фонарей.
— Ты разрушил всё сам, Сережа. Своими руками. Своим эгоизмом. Своим членом, в конце концов. Я просто прибралась за тобой и вынесла мусор. И да, я тебя прощаю. Но не ради тебя. А ради себя. Потому что таскать в себе ненависть — это как пить яд и ждать, что умрет кто-то другой. Ты для меня теперь — ноль. Пустое место. Бывший муж, которого я сотру из памяти, как черновик.
Она отключилась, не дожидаясь ответа.
Прошло полгода. На кухне, в той самой квартире, отвоеванной зубами и нервами, теперь сидели две женщины. Галина Петровна раскладывала пасьянс на обеденном столе, а Марина, только что вернувшаяся из школы, мыла овощи. Они не стали подругами — это было бы фальшиво. Но они стали чем-то вроде боевых товарищей. Их связывала не любовь, а пережитая на двоих беда и странная, почти мистическая справедливость финала.
— Слышала, Игнатьева взяли под стражу, — подала голос свекровь. — И Веру твою тоже. Сережа пока под подпиской, но из компании его погнали пинком под зад.
— Слышала, — Марина выключила воду и вытерла руки. — Земля круглая, Галина Петровна. И бумеранг, как ни пни, всегда обратно прилетает. Причем строго по голове.
Старуха молча кивнула и передвинула червонного валета на даму пик. Марина взглянула на часы и поняла, что пора бежать на курсы повышения квалификации. Она взяла с подоконника свежий, только что купленный блокнот и, уходя, задержалась на пороге.
— Я завтра уезжаю в дом отдыха. На три дня, — бросила Галина Петровна, не оборачиваясь. — За цветами полей. Не дай им сдохнуть.
— Не дам, — Марина впервые за долгое время улыбнулась. Просто так. Без подтекста и горечи.
Она вышла на лестничную клетку и глубоко вдохнула воздух подъезда, пахнущий штукатуркой и соседскими пирожками. Мир не стал идеальным, но он снова стал реальным. Таким, в каком можно было жить.