— Дима, ты оглох? Открой дверь, ключ не проворачивается из-за этой долбежки! — Ольга колотила ладонью по металлическому полотну, чувствуя, как вибрация от басов отдается в запястье.
За дверью что-то грохнуло, музыка на секунду стихла, но лишь для того, чтобы смениться тягучим, пробирающим до костей джазовым вступлением. Щелкнул замок. Дверь распахнулась, и Ольгу обдало запахом строительной пыли, смешанным с ароматом дорогого коньяка.
Дмитрий стоял на пороге, растрепанный, с блестящими, шальными глазами. Он был бос, в одних домашних штанах, и выглядел так, словно только что выиграл в лотерею миллион долларов. Он не заметил ни тяжелых пакетов в руках жены, ни её посеревшего от усталости лица.
— Ты вовремя! — проорал он, перекрикивая саксофон, который, казалось, ревел прямо в прихожей. — Заходи быстрее, звук уходит! Я только настроил сцену!
Ольга переступила порог, едва не споткнувшись о моток толстого черного кабеля, змеей вползающего в коридор из комнаты, которая по плану должна была стать детской. Она опустила пакеты на грязный пол, где еще с утра лежал линолеум, подготовленный к укладке. Теперь линолеума не было. Его скатали и небрежно швырнули в угол коридора, чтобы не мешал.
— Дима, что происходит? — спросила она, проходя вглубь квартиры. — Почему так громко? Мы же договаривались начать клеить обои сегодня вечером. Я купила клей и…
Слова застряли у неё в горле. Она замерла в дверном проеме комнаты.
Ремонта не было. Точнее, он откатился назад, к состоянию бетонной коробки. Стены, которые Дмитрий обещал загрунтовать к её приходу, стояли серыми и шершавыми. Банки с краской были сдвинуты в кучу, словно мусор. Посреди комнаты, на том самом месте, где Ольга уже мысленно расставила детскую кроватку и пеленальный столик, возвышались два монстра.
Это были не просто колонки. Это были огромные, лакированные деревянные шкафы высотой почти с человека. Темный шпон красного дерева лоснился в свете единственной лампочки, свисающей с потолка. Огромные белые диффузоры динамиков подрагивали, выталкивая в воздух плотные порции звука. Между ними, на какой-то хлипкой табуретке, громоздился массивный серебристый усилитель со стрелочными индикаторами, которые метались в такт музыке, как испуганные насекомые.
Дмитрий проскользнул мимо неё в комнату, ступая по бетонной крошке пятками, и с благоговением коснулся полированного бока левой колонки.
— «Diatone DS-90C», — выдохнул он, глядя на деревянный ящик, как верующий на икону. — Ты понимаешь, что это? Это семьдесят восьмой год, Оля. Чистая Япония. Их в таком состоянии сейчас найти невозможно. Подвесы родные, не пересохшие. Я когда увидел объявление, думал, фейк. Рванул через весь город.
Ольга смотрела на него, потом на колонки, потом на серые стены. В голове медленно, со скрипом проворачивались шестеренки, сопоставляя факты.
— Сколько? — спросила она тихо, но Дмитрий услышал.
Он метнулся к усилителю, чуть убавил громкость, но не выключил. Джаз продолжал заполнять пространство, делая ситуацию сюрреалистичной. Саксофон звучал так чисто и натурально, что казалось, музыкант стоит в углу, прямо на мешке с цементом.
— Оля, о деньгах сейчас говорить пошло, — он отмахнулся, делая глоток из пузатого бокала, который держал в руке. — Ты послушай тарелочки. Слышишь? «Тс-с-с, тс-с-с». Воздух! Там столько воздуха! Это тебе не китайские пищалки. Это звук, который можно потрогать. Я всю жизнь о таком мечтал.
— Дима, — Ольга сделала шаг вперед, наступая кроссовком в строительную пыль. — Где деньги на ремонт? Те триста тысяч, которые мы отложили на материалы и мебель. Где они?
Дмитрий поморщился, словно она фальшиво спела ноту.
— Ну чего ты начинаешь? — он поставил бокал на пол, прямо на бетон. — Деньги — это бумага. А это — вечность. Я их взял за двести восемьдесят. Это подарок судьбы, понимаешь? Продавец не знал, что продает, ему срочно нал нужен был. Они на аукционах по полмиллиона стоят! Я, считай, заработал, а не потратил.
— Ты потратил двести восемьдесят тысяч? — Ольга почувствовала, как внутри неё разливается холод. Не истеричный жар, а именно мертвый холод. — На старые ящики?
— Не смей называть их ящиками! — Дмитрий резко выпрямился, и в его голосе прорезались визгливые нотки. — Ты ничего не понимаешь в звуке. Ты слушаешь свою попсу с телефона и думаешь, что это музыка. А я меломан. У меня слух тонкий, мне физически больно слушать цифровую грязь. Я имею право расслабляться в своем доме? Имею.
— В каком доме, Дима? — она обвела рукой серое пространство. — У нас нет детской. Через месяц мне рожать. Здесь должны быть обои, ламинат и кровать. Ребенок будет спать на бетоне? Или в коробке от твоих колонок?
— Дался тебе этот ремонт! — Дмитрий раздраженно пнул пустую банку из-под грунтовки, и та с грохотом откатилась к стене. — Успеем мы с твоими обоями. Купим самые простые, бумажные, какая разница? Младенцу вообще плевать, какие там стены. Ему главное, чтобы тепло было. А звук… Такой звук развивает интеллект! Будем ставить ему классику.
Он снова потянулся к ручке громкости, желая вернуть прежний уровень децибел, чтобы заглушить неприятный разговор. Ему не хотелось оправдываться. Он хотел сидеть в своем кресле (которого еще не было), пить коньяк и наслаждаться вибрацией баса, проходящей сквозь тело.
Ольга смотрела на эти огромные черные круги динамиков, похожие на немигающие глаза чудовищ. Они заняли половину комнаты. Массивные, тяжелые, подавляющие. Они выглядели здесь как инородные тела, как захватчики, вытеснившие жизнь из квартиры.
— Верни их, — твердо сказала она. — Прямо сейчас звони продавцу. Скажи, что ошибся. Забирай деньги. Нам нужно покупать кроватку и коляску.
Дмитрий замер. Его рука застыла над усилителем. Он медленно повернул голову к жене, и на его лице появилась злая, кривая ухмылка.
— Вернуть? — переспросил он вкрадчиво. — Ты предлагаешь мне вернуть мечту всей моей жизни какому-то перекупу, чтобы купить кусок ДСП для… — он запнулся, подбирая слово, и его взгляд скользнул по животу жены.
— Для нашего сына, — закончила за него Ольга.
— Для спиногрыза, который все равно все обосрет и разрисует! — рявкнул Дмитрий. — Нет. Этого не будет. Я вкалываю на работе как проклятый. Я имею право хоть раз в жизни купить то, что хочу я? Почему все всегда должно быть только для быта? Шторы, кастрюли, памперсы… Меня тошнит от этого!
Он резко крутанул ручку громкости вправо. Комнату сотряс мощный удар барабанов. Стекло в оконной раме жалобно дребезжало.
— Слушай! — заорал он, перекрывая гул. — Просто сядь и слушай! Ты должна понять, за что я заплатил! Это искусство!
Ольга стояла, оглушенная звуковой волной. Ей казалось, что стены сжимаются. Этот человек, который сейчас скакал вокруг деревянных ящиков, был ей незнаком. Это был фанатик. И он только что променял комфорт их будущего ребенка на возможность слушать джаз с «правильными верхами» в бетонном бункере.
Музыка давила на уши плотным, физически ощутимым прессом. Контрабас гудел так низко, что казалось, будто вибрируют внутренние органы, а зубы мелко постукивают друг о друга. Ольга зажала уши ладонями, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не от беременности, а от дикого, неконтролируемого стресса.
— Выключи! — закричала она, но ее голос утонул в лавине звука. — Дима, немедленно выключи это безумие!
Дмитрий не реагировал. Он стоял к ней спиной, широко расставив ноги, и покачивал головой в такт ритму. В его руке плескался коньяк. Он был в своем мире, где существовали только частоты, гармоники и ламповая теплота, а не беременная жена, ипотека и отсутствие ремонта. Для него этот грохот был амброзией, для Ольги — пыткой.
Она подошла к нему и дернула за рукав домашней футболки. Резко, сильно, едва не расплескав содержимое бокала.
— Ты меня слышишь?! — она видела, как дернулась жилка на его виске. — У нас долг за коммуналку! Нам нужно платить врачам! А ты купил эти гробы? На что мы будем жить следующий месяц? На что я куплю памперсы?
Дмитрий медленно повернулся. В его глазах, затуманенных алкоголем и эйфорией, читалось глубочайшее раздражение, словно она была назойливой мухой, севшей на шедевр живописи. Он нехотя потянулся к усилителю и немного убавил звук, но не выключил его. Джаз перестал оглушать, но продолжал назойливо фонить, создавая напряженную подложку для разговора.
— Ты такая приземленная, Оля, — процедил он, с отвращением глядя на её округлившийся живот. — Я тебе про высокое, про качество жизни, а ты мне про памперсы. Знаешь, почему я купил их? Чтобы не сдохнуть от тоски в этом быту. Я пашу на работе, прихожу сюда, а здесь что? «Купи», «прибей», «подай». Я задыхаюсь! Мне нужна отдушина!
— Отдушина ценой в триста тысяч? — Ольга задыхалась от возмущения. — Ты украл эти деньги у нас! У семьи! Это не твои личные накопления, это наш общий бюджет на ребенка!
— Да заткнись ты уже про своего ребенка! — вдруг рявкнул он, и лицо его перекосило. — Достал уже, еще не родился, а уже все соки из меня выжал! Твой спиногрыз и со старыми обоями перебьется, ему плевать, где орать и гадить — на паркете или на бетоне! А я живой человек, мне сейчас жить надо, а не когда-нибудь потом!
Ольга отшатнулась, словно получила пощечину. Слова про «спиногрыза» повисли в пыльном воздухе комнаты тяжелым смогом. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого, озлобленного подростка, которому не дали поиграть.
— Ах, вот как… — прошептала она, и голос её стал твердым, как сталь. — Значит, так. Либо ты сейчас же выключаешь это, упаковываешь и завтра мы возвращаем все продавцу, либо я сама подам объявление. Я продам их первому встречному за копейки, лишь бы вернуть хоть что-то. Или просто разобью молотком.
Она решительно шагнула к серебристому блоку усилителя, намереваясь нажать кнопку питания. Её рука уже тянулась к тумблеру, светящемуся холодным голубым светом.
Реакция Дмитрия была мгновенной и звериной. Он не просто перехватил её руку. Он схпил её запястье с такой силой, что Ольга вскрикнула от боли. Пальцы мужа впились в нежную кожу, выкручивая руку в сторону.
— Посмотри, какая акустика! Это же японский винтаж! Я потратил все отложенные на ремонт детской деньги, потому что я меломан и имею право на качественный звук! А твой спиногрыз и со старыми обоями перебьется! Не смей трогать колонки, я тебе руки переломаю!
— Пусти! Мне больно! — закричала Ольга, пытаясь вырваться.
Но он не отпустил. Вместо этого он с силой, совершенно не соизмеряя свою мощь с её положением, толкнул её от себя.
Это не было случайным движением. Это был акцентированный толчок в грудь, призванный отбросить угрозу от драгоценной аппаратуры. Ольга потеряла равновесие. Ноги в кроссовках поехали по мелкой строительной крошке, усеивающей бетонный пол. Она нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и тяжело рухнула на спину.
Глухой удар тела о твердый, холодный бетон отозвался вспышкой боли в пояснице и копчике. Голова мотнулась, но она успела прижать подбородок к груди, избежав удара затылком. В глазах потемнело. Дыхание перехватило.
Ольга лежала на грязном, пыльном полу, чувствуя, как холод бетона просачивается сквозь одежду. Живот болезненно напрягся. Она с ужасом положила руку на него, прислушиваясь к ощущениям внутри, молясь, чтобы с ребенком всё было в порядке.
— Ты больной… — выдохнула она, глядя снизу вверх на мужа. — Ты же мог убить…
Дмитрий не бросился к ней. Он не протянул руку, не спросил, как она. Он даже не поставил бокал. Он возвышался над ней, как башня, загораживая свет лампочки, и его лицо выражало лишь презрение и торжество победителя. Он защитил свою территорию.
— Не смей, — сказал он, тяжело дыша. — Не смей даже смотреть в сторону аппаратуры. Лежи и думай, что ты творишь. Ты сама меня спровоцировала. Полезла своими граблями к технике, которая стоит дороже, чем всё твоё барахло вместе взятое.
Он демонстративно отвернулся от неё, лежащей на полу, и снова потянулся к усилителю.
— Раз уж мы выяснили, кто здесь главный, — его голос звучал пугающе спокойно, — давай послушаем что-нибудь серьезное. Ты должна проникнуться.
Его рука плавно повернула ручку громкости вправо. Динамики снова ожили, выплюнув мощный гитарный рифф, от которого, казалось, задрожал сам пол под спиной Ольги. Вибрация передавалась прямо в позвоночник. Дмитрий сделал глоток коньяка, перешагнул через ноги жены, словно через мешок с мусором, и отошел к окну, чтобы лучше слышать стереопанораму.
Ольга попыталась приподняться, опираясь на локоть, но резкая боль в бедре заставила её снова опуститься на бетон. Слезы обиды и страха застыли в глазах, но она не позволила им пролиться. Она смотрела на спину человека, которого считала родным, и понимала: в этой комнате сейчас нет мужа. Есть только надзиратель, его заключенная и два лакированных деревянных идола, требующих жертвоприношений.
Комната превратилась в акустическую камеру пыток. Бетонные стены, лишенные обоев и мебели, работали как гигантские отражатели, многократно усиливая звук, превращая его в хаотичную кашу из гула и визга. Дмитрий, однако, этого не замечал. Или не хотел замечать. Для него стоячие волны, гуляющие по пустой квартире, были признаком «мощи».
Ольга сидела там, где упала, подтянув ноги к себе, стараясь сжаться в комок, чтобы защитить живот от вибрации. Пыль от бетонной стяжки въелась в ладони, осела на губах, скрипела на зубах. Ей хотелось встать и уйти, запереться в ванной, убежать на улицу, но Дмитрий перекрыл единственный выход. Он придвинул тяжелую упаковку от ламината к дверному проему и сам встал рядом, опираясь плечом на косяк, как тюремный надзиратель, охраняющий особо опасного преступника.
— Ты слышишь эту атаку? — кричал он сквозь гитарное соло, размахивая бокалом, из которого темная жидкость выплескивалась на пол. — Нет, ты послушай! Это не «цифра», это живой ток! У тебя уши забиты всяким мусором, ты разучилась слышать настоящее!
Он сделал большой глоток и, шатаясь, подошел к ней. Ольга вжалась спиной в холодную стену. Дмитрий навис сверху, его тень упала на неё, и в полумраке комнаты его лицо казалось маской безумца.
— Сидишь? — спросил он с издевкой. — Правильно. Сиди и впитывай. Я хочу, чтобы ты поняла, на что я потратил наши деньги. Ты должна не просто понять, ты должна быть мне благодарна! Я принес в этот дом культуру! А ты что принесла? Нытье про кроватку?
— Дима, мне плохо, — сказала Ольга, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало от страха. — Убавь звук. У меня голова раскалывается. Ребенку это вредно, пойми ты наконец.
— Ребенку вредно слушать твой бубнеж! — отрезал он. — А хорошая музыка формирует нейронные связи. Врачи идиоты, они ничего не знают о влиянии частот на плод. Я читал на форумах, люди специально ставят винил беременным. Так что сиди и просвещайся.
Он снова отошел к аппаратуре, чтобы подкрутить эквалайзер. Ему казалось, что «верхов» маловато. Он крутил ручки с маниакальной точностью, прислушиваясь к изменениям в звуке, совершенно игнорируя тот факт, что его жена сидит на грязном бетоне в состоянии шока.
Ольга поняла, что достучаться до него словами невозможно. Его логика была сломана, искажена алкоголем и эгоизмом. Пока он стоял к ней спиной, увлеченно разглядывая прыгающие стрелочки индикаторов, она медленно, стараясь не делать резких движений, достала из кармана джинсов телефон. Пальцы дрожали. Ей нужно было только одно нажатие — вызов отцу. Или брату. Кому угодно, кто мог бы приехать и вытащить её из этого кошмара.
Экран вспыхнул ярким пятном в полутьме. Ольга лихорадочно тыкала в иконку контактов, но мокрые от пота и пыли пальцы промахивались.
Музыка внезапно оборвалась. Наступила звенящая, оглушающая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое дыхание Дмитрия. Ольга подняла глаза и похолодела. Дмитрий стоял возле усилителя, нажав кнопку «Mute», и смотрел прямо на неё. Точнее, на светящийся прямоугольник в её руках.
— Кому ты там пишешь? — его голос прозвучал тихо, но от этой тишины стало страшнее, чем от грохота колонок. — Мамочке своей жалуешься? Или ментов решила вызвать на собственного мужа?
Он преодолел расстояние между ними в два огромных шага. Ольга не успела даже спрятать телефон. Дмитрий вырвал гаджет из её рук грубо, чуть не вывихнув ей пальцы.
— Отдай! — вскрикнула она, пытаясь подняться. — Это мой телефон!
— Был твой, — усмехнулся Дмитрий. — А теперь это помеха нашему прослушиванию. Ты отвлекаешься, Оля. Ты не сосредоточена на звуковой сцене.
Он повертел смартфон в руках, читая уведомления на экране.
— «Дима сошел с ума»… — прочитал он вслух начало её не отправленного сообщения. — Ах вот как? Я, значит, сошел с ума? Я зарабатываю деньги, я делаю ремонт, я покупаю вещи в дом, а я сумасшедший?
С размаху, вложив в бросок всю свою злость и обиду на её непонимание, он швырнул телефон в дальний угол комнаты. Раздался мерзкий хруст удара о бетонную стену, затем звук падения на пол. Экран погас навсегда, корпус разлетелся на части, задняя крышка отскочила и закрутилась волчком по полу.
— Вот и всё, — удовлетворенно сказал Дмитрий, отряхивая руки. — Никаких звонков. Никаких жалоб. Только мы и музыка. Теперь ты никуда не денешься, пока не прослушаешь весь альбом. Я научу тебя любить качество, даже если придется привязать тебя к стулу.
Ольга смотрела на обломки своего телефона. Это была её связь с внешним миром, её надежда на спасение. Теперь она осталась одна в запертой квартире с человеком, который окончательно потерял человеческий облик.
— Ты чудовище, — прошептала она, и в её голосе не было истерики, только холодная констатация факта. — Ты не меломан, Дима. Ты садист.
— Я воспитатель! — рявкнул он и снова нажал кнопку на усилителе.
Звук вернулся, ударив по ушам с новой силой. На этот раз это был какой-то тяжелый рок, агрессивный и давящий. Дмитрий вернулся на своё место в центре комнаты, закрыл глаза и раскинул руки, наслаждаясь своей властью. Он заставил её слушать. Он победил. Она сидела у его ног, в пыли, побежденная его « аргументами » и силой, и он упивался этим моментом абсолютного контроля. Ему было плевать на её боль, на холод бетона, на будущего ребенка. Главным сейчас было то, как чисто звучит тарелка в правом канале и как глубоко копает бас, от которого у Ольги внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.
Музыка продолжала терзать пространство, но для Ольги она вдруг перестала быть пугающим грохотом. Теперь это был просто фоновый шум, бессмысленный и мертвый, как шум станка на заводе. Она смотрела на спину мужа, который склонился над усилителем, словно хирург над пациентом, выверяя микронные доли звука, и чувствовала странную, ледяную пустоту. Страх ушел. Вместе с ним ушла и любовь, и жалость, и надежда на то, что это просто дурной сон. Осталась лишь кристалльная ясность: перед ней — чужой человек. Враг.
Дмитрий что-то бормотал себе под нос, полностью погруженный в процесс. Он достал из конверта новую пластинку — какой-то редкий первопресс, о котором жужжал ей в уши последние полгода. Он бережно сдувал пылинки, протирал винил специальной бархатной щеточкой, обращаясь с куском пластика нежнее, чем с собственной женой.
Ольга медленно, превозмогая боль в ушибленном бедре, поднялась с пола. Её взгляд скользнул по комнате и остановился на куче строительного мусора в углу. Там, среди обрезков проводов и пустых банок, лежал забытый рабочими шпатель. Старый, с ручкой, замотанной синей изолентой, и широким, жестким металлическим лезвием, на котором застыли капли цемента.
Она сделала шаг. Потом второй. Ноги были ватными, но руки налились тяжелой, спокойной силой. Она подняла шпатель. Металл холодил ладонь, придавая уверенности. Это был инструмент созидания, который сейчас должен был стать орудием разрушения.
Дмитрий не слышал её шагов. Грохот барабанов надежно маскировал её приближение. Он как раз опустил иглу на пластинку и, закрыв глаза от предвкушения, отвернулся от аппаратуры, чтобы «поймать волну» в центре комнаты. На его лице блуждала блаженная улыбка идиота.
Ольга подошла к правой колонке. «Diatone DS-90C». Идол из красного дерева. Она посмотрела в огромный, белесый глаз басового динамика, который пульсировал, выталкивая воздух. Эта вещь стоила дороже, чем покой её семьи. Эта вещь украла у её ребенка кроватку.
Она не закричала. Не заплакала. Она просто размахнулась и с силой, вложив в удар всю накопившуюся обиду, вогнала острый угол шпателя прямо в центр диффузора.
Раздался сухой, отвратительный треск рвущейся винтажной бумаги, который на мгновение перекрыл музыку. Шпатель вошел глубоко, пробив ветхий подвес и застряв в катушке. Звук мгновенно изменился. Глубокий, бархатистый бас превратился в жалкий, пердящий хрип. Динамик забился в агонии, издавая скрежещущие звуки, словно умирающее животное, которому перерезали горло.
Дмитрий открыл глаза. Его улыбка сползла, сменившись выражением животного ужаса. Он увидел Ольгу, шпатель, торчащий из святая святых, и на секунду его мозг отказался воспринимать реальность.
— Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался на визг. — ТЫ ЧТО НАДЕЛАЛА?!
Но Ольга не остановилась. Пока он стоял в ступоре, парализованный шоком, она выдернула шпатель и сделала шаг ко второй колонке.
— Нет! Стой! Не смей! — заорал Дмитрий, бросаясь к ней, но было поздно.
Второй удар был еще точнее. Лезвие вспороло подвес левого динамика сверху донизу. Дорогая японская бумага, выдержавшая сорок лет, сдалась под натиском материнской ярости за секунду. Стереопанорама схлопнулась. Теперь в комнате звучал только жалкий, дребезжащий скрежет, сквозь который прорывались искаженные высокие частоты твитеров, делая происходящее похожим на сюрреалистический кошмар.
Дмитрий рухнул на колени перед изуродованной правой колонкой. Он дрожащими руками касался рваных краев диффузора, словно пытался остановить кровотечение у смертельно раненого человека. Из его глаз текли настоящие слезы.
— За что? — выл он, глядя на дыру в динамике. — Они же живые… Это же история… Ты убила их! Ты убила звук! Двести восемьдесят тысяч… Сука! Тварь! Что ты наделала?!
Он не смотрел на неё. Он не пытался её ударить. В этот момент жена для него не существовала. Вся его скорбь, вся его боль была направлена на куски дерева и картона. Он гладил лакированный бок корпуса и рыдал, размазывая сопли по лицу, полностью раздавленный гибелью своей игрушки.
Ольга выронила шпатель. Он с лязгом ударился о бетонный пол. Она посмотрела на мужа, ползающего в пыли перед мертвой техникой, и почувствовала лишь брезгливость. Перед ней был не мужчина, не отец её ребенка, а жалкий, пустой человек, чья душа была такой же серой и гулкой, как эти бетонные стены.
— Теперь у нас тихо, — сказала она. Её голос прозвучал ровно и звонко в наступившей акустической разрухе. — Теперь ты можешь слышать.
Дмитрий поднял на неё красные, безумные глаза.
— Убирайся, — прохрипел он, брызгая слюной. — Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Ты мне жизнь сломала! Я тебя ненавижу!
— Я тоже рада, что мы выяснили это сейчас, а не когда родится малыш, — ответила Ольга.
Она перешагнула через него, как через кучу мусора, не оглядываясь. В прихожей она подхватила свою сумку. Пакеты с продуктами и клеем для обоев так и остались лежать на полу — памятником их несбывшейся семейной жизни.
Ольга открыла входную дверь. С лестничной площадки пахнуло прохладой и запахом жареной картошки от соседей — запахом нормального, простого быта, которого она так хотела. За спиной, в бетонной коробке, продолжал скулить мужчина, оплакивая свои игрушки, а искалеченные колонки издавали последние предсмертные хрипы, пока игла проигрывателя бессмысленно пилила дорожку до самого «яблока».
Она захлопнула дверь, отсекая этот звук навсегда. Щелкнул замок. Ольга прислонилась лбом к холодному металлу двери, сделала глубокий вдох и впервые за вечер почувствовала, как ребенок внутри неё шевельнулся — спокойно и уверенно. Она пошла вниз по лестнице, в тишину ночного города, оставляя Дмитрия одного в руинах его собственного эгоизма…